— Ничего себе!

Удивленно вскрикиваю.

— Хочешь, могу одолжить.

— Ой!

Взвизгнула я, подскочив на месте. Пачка выскользнула из пальцев и с глухим шорохом упала на пол. Я метнулась за ней, как будто от этого зависела моя репутация, схватила и начала судорожно запихивать её обратно в бардачок. Она, конечно же, не влезала с первого раза, застревала, выскальзывала, как назло.

— Чёрт!

Пробормотала я сквозь зубы, чувствуя, как щёки пылают. Герман стоял у открытой двери, с пакетом в руках и широкой ухмылкой на лице.

— Любопытство, конечно, не порок…

Заметил он.

— Но, по-моему, ты только что чуть не потеряла сознание из-за пачки резинок.

— Это любопытство когда-нибудь доведёт меня до сердечного приступа.

Буркнула я, наконец захлопнув бардачок с победным щелчком и уткнулась в окно, чтобы не видеть его довольную физиономию.

— Ну, если что, я рядом. Реанимацию обеспечу. А так, кроме этого, нашла что нибудь ещё интересное?

Он садится в машину с идиотской, самодовольной улыбкой и с важным видом ставит пакеты с логотипом «Мака» на подлокотник, будто только что вернулся с охоты и принёс трофеи.

— Смотря что назвать интересным. Почему ты возишь с собой ствол? Разве вы его не сдаёте после смены?

— Мой ствол всегда при мне.

Отвечает он спокойно, но с таким выражением лица, что я сразу улавливаю двусмысленность. Я закатываю глаза, но он не останавливается.

— Хотя, если честно, мне кажется, твоё внимание привлекла не пушка. А кое-что… Помягче. В фольге.

Я буквально загораюсь алым румянцем. Так неловко.

— Ты кажется ходил за едой? Где она?

Герман ухмыляется, а потом, протягивает мне коробочку с биг маком. От неё сразу тянет тёплым, насыщенным ароматом, жареная булочка, сочное мясо, расплавленный сыр и этот фирменный соус, от которого у меня моментально заурчало в животе. Кусаю бургер, уплетаю его с аппетитом, Герман смотрит на меня и улыбается.

Я уже собиралась поблагодарить его, но он вдруг вытаскивает из пакета ещё одну вещь, маленькую баночку ежевичного джема.

— Кажется ты его просила, неужели такой вкусный?

Кладу недоеденный бургер в пакетик, затем, беру в руки баночку, открываю, в нос тут же ударяет любимый аромат. Сердце сжимается от чего-то тёплого. Вроде бы просто джем… А ощущение, будто он услышал меня глубже, чем я сама себя.

— Очень... Знаешь, я могу его есть ложками, без ничего… А свежая ежевика, это вообще что-то нереальное…

— Я думал ты сходишь с ума по мидиям или устрицам, a тут обычный джем?

— Никогда их не любила.

Я вдыхаю аромат с наслаждением, сладкий, насыщенный, с лёгкой терпкостью ягод. Неужели он и правда нашёл его? Где? Где вообще можно найти джем в такое время, посреди ночи? Вот почему его так долго не было. Казалось бы, мелочь. Просто баночка варенья. Но он не просто купил еду, он запомнил. Услышал. И пошёл искать то, что я пробормотала почти шёпотом. Я смотрела на эту баночку, как на сокровище, и чувствовала, как лицо начинает расползаться в улыбке. Настолько широкой, что, казалось, щеки вот-вот треснут. Я не могла её сдержать, и не хотела.

— Дай мне картошку пожалуйста.

— Её размер тебе сказать?

Язвительно вбрасывает и закидывает в рот одну картошку.

— Перестань, мне и так неловко, прости что полезла в твой бардачок.

— Двери моего бардачка всегда для тебя открыты... Ешь давай.

Я забираю из его рук тёплый пакетик с картошкой, он приятно греет ладони, а оттуда тянет соблазнительным ароматом, жареное, хрустящее, с лёгкой ноткой соли и масла. Фри, золотистая, тонкая, идеально подрумяненная. Жадно вытаскиваю пару соломок, макаю их в густой, тёмно-фиолетовый джем, он блестит на кончиках, как драгоценность. Отправляю в рот и… Всё. Глаза сами собой закатываются от удовольствия. Хруст картошки, сладость ягод, лёгкая кислинка, это не просто вкусно, это почти неприлично вкусно.

— Ммм...

Вырывается у меня стон, прежде чем я успеваю его сдержать.

— Как легко тебя удивить, стоит просто покормить?

Герман наклонился ближе, подушечкой большого пальца бережно стёр капельку джема с уголка моих губ. А потом, не отводя от меня взгляда, он медленно облизал палец, будто пробовал не джем, а что-то куда более запретное.

— Ешь, а потом я отвезу тебя домой!

Его настроение меняется в одно мгновение, будто кто-то щёлкнул выключателем. Я замираю, не понимая, что произошло. Что я сказала? Что сделала? Встречаюсь с его взглядом, мутным, тяжёлым, каким-то чужим. И он пугает меня до дрожи. В груди всё сжимается. Картошка, которую я только что надкусила, застревает в горле, как камень. Но всё же мне удаётся её проглотить, а потом с губ сам собой срывается вопрос.

— Я что-то сделала не так?

Спрашиваю, и тут же боюсь услышать ответ. Что с ним происходит? Всё же было так хорошо… Он сам приехал, сам вытащил меня из дома, смотрел так, будто не может насытиться. А теперь, будто хочет поскорее избавиться от меня. Резко, холодно, как будто я стала лишней. Смотрю на него, ища хоть какой-то намёк, хоть тень прежнего Германа, того, что только что вытирал джем с моих губ. Но сейчас передо мной совсем другой человек. И я не понимаю, почему.

— Я сделал...

Рассвет. Небо медленно переливается из густой синевы в нежные оттенки персика и золота. Первые лучи солнца пробиваются сквозь стекло, окрашивая салон мягким светом, но он не греет, он слепит, раздражает, будто нарочно. Я щурюсь, отворачиваюсь, но свет всё равно находит меня. Как и боль. Каждый удар сердца, как глухой толчок под рёбрами. Словно внутри что-то треснуло, и теперь с каждым биением расходится всё дальше. Герман сидит рядом, сжав руль так, что костяшки побелели. Кожа под его пальцами натянулась, как струна. Он не двигается, не говорит, просто смотрит вперёд, в одну точку, будто если не моргнёт, всё исчезнет.

— Гер…?

Тихо спрашиваю. Не понимаю о чём он сейчас думает. Почему он так резко переменился? Он ни слова не сказал за всю нашу поездку до дома, от этого только хуже на душе, говорят, всё можно увидеть в глазах смотрящего, я бы рада была там что-то рассмотреть, но он и в глаза мои совершенно не смотрит.

— Ты так и не ответишь мне? В чём ты виноват?

Лениво развернувшись ко мне, ловлю на себе его пристальный взгляд, неистовое напряжение между нами, не понимаю на что он злится, его острые скулы ходят со скоростью света, грезя сейчас меня напросто разрезать пополам.

— Виноват. Сколько раз сам себе говорил, не приближаться к тебе... He искать встреч.

— Хочешь чтобы я ушла?

Он молчит. И этим молчанием говорит громче любых слов. Значит, правда этого хочет… Он даже больше не пытается встретиться со мной взглядом. Просто откидывает голову на подголовник, закрывает глаза и медленно, тяжело выдыхает, так, будто с этим выдохом выпускает и меня. В этом жесте какая-то усталость. Безразличие. Решение, которое уже принято.

— Иди домой, Соболевская... Постарайся уснуть, ты всю ночь не спала.

— А если я не хочу уходить?

Обиженно слетело с моих губ. Горько, почти шепотом. Больно, до кома в горле. Когда тебя выталкивают, как ненужную вещь, это разъедает изнутри. Я уже решила уйти. Правда. Но… Снова это дурацкое «но». Приоткрываю дверь машины, вцепившись в ручку, будто она может удержать меня от падения. Хочу просто выскочить, убежать, раствориться в утреннем воздухе, подальше от этих шоколадных, всепоглощающих глаз. На секунду закрываю веки. В лицо ударяет прохладный ветер, чистый, свежий, с запахом мокрого асфальта и чего-то нового. Свобода. Она рядом. Почти. Вокруг звенящая тишина, как будто весь мир затаил дыхание.

— Всё в порядке?

Раздаётся за спиной. Я резко оборачиваюсь, снова сажусь в машину и раздражённо захлопываю дверь.

— Нет, не всё в порядке!

Знаю что нельзя. Понимаю что мы оба не свободны. Четко осознаю что обоим сейчас не нужно поддаваться этому греховному наслаждению, ибо проведя ещё пару минут рядом с ним, уйти будет сложнее, но я не могла и шагу ступить...