— Так, все! Брейк! У Тима праздник, а вы тут устроили.

Влезает Ната, разнимая нас с Германом как маленьких детей.

— Действительно.

Добавляет Крис.

— Давайте все выпьем за мои двадцать три.

Герман изогнул губы в показной улыбке, оскалился и словно играя на публику, поднял руки, жест капитуляции или просто театральная пауза. Затем уверенно развернулся и направился к беседке. Я провожала его взглядом, будто в попытке поймать что-то невысказанное между нами. Он уселся с видом короля на мягкий диван, развалившись так, словно это был его личный трон. Почти сразу рядом с ним оказалась его невеста, с кошачьей грацией она приземлилась прямо ему на колени.

И хотя в этом не было ничего такого вроде, они же пара, но внутри вдруг неприятно кольнуло. Глухо, на уровне инстинкта. Мы продолжали отмечать, шумно, весело, вроде бы непринуждённо. Вечер накатывался плавно, стемнело, в воздухе запахло дымом, костёр разгорелся, потрескивая с ленивым уютом. Девчонки устроились вокруг, жарили зефир, смеясь над чьими-то шутками. Парни перескакивали с одной байки на другую, то громко, то с хрипловатым гоготом. А под самый конец, кто-то достал гитару, и всё вдруг стало мягким, чуть тоскливым, будто ночь сама притихла, прислушиваясь к аккордам. А я всё так же ловила взглядом тот угол, где на фоне огней и теней сидел Герман. С ней... Но будто всё равно он смотрел только на меня.

— Малыш, у меня срочное дело нарисовалось, нужно уехать.

Шёпот Игоря коснулся моего уха, как сигнал, не просьба, а приказ. Я поднялась со скамейки, немного замешкавшись, но его рука уже уверенно подхватила мою. Движение было резким, как будто ему не терпелось увести меня из этого пространства, полного взглядов и огня. Мы отошли чуть в сторону, туда, где между деревьями уже сгущались тени, а шум вечеринки казался далёким эхом.

— Хорошо, давай поедем.

Я уже готова была подойди и попрощаться со всеми, произнести дежурное «спасибо, всё было классно» и уйти, пока вечер окончательно не слипся от напряжения. Сделала шаг в сторону, но вдруг Игорь резко, почти с раздражением, схватил меня за запястье.

— Подожди... Ты оставайся, веселись, а я поеду, срочно нужно помочь Соколову.

— Ты уверен? Я могу поехать с тобой.

Он фыркнул, глаза не встречались с моими.

— Не думаю, что тебе понравится мерзнуть на трассе и вытягивать тачку Димона тросом.

— Ладно, езжай...

Сказала я, уже не пытаясь предложить что-то ещё. Он не обнял, не задержался. Просто поцеловал меня в лоб, слишком сухо, как штамп, не как прощание. Быстро попрощался с остальными, сел в машину и исчез в темноте. А мы остались у костра, слабо освещённые пламенем. Смех всё ещё звучал, зефир шипел на палочках, но внутри меня уже что-то отдалось. Пустота. Тихая, тяжёлая. В какой-то момент я молча поднялась, захотелось просто исчезнуть, хотя бы на несколько минут. Вышла к заднему двору. Дорожка, залитая лунным светом, уходила в тень деревьев. Я шла медленно, как будто сама не знала, зачем. И вдруг передо мной, озеро. Тихое, гладкое, будто застывшее. Рядом с ним, небольшая скамейка. Я подошла, опустилась и просто... Застыла. Смотрела на отражение луны. Огромной. Безмолвной. И впервые за вечер, почувствовала себя по-настоящему одной.

— Прячешься?

Прозвучало у меня над ухом.

— Мамочки!

В панике вскрикнула я и резко подскочила, неловко взмахнув руками. Нога соскользнула, и я уже почти летела в грязь, но сильные руки мгновенно подхватили меня. Герман оказался рядом, слишком быстро, как будто заранее знал, что я не устою.

Он крепко удерживал меня за талию, пальцы впились в ткань платья, в кожу, почти болезненно. Я замерла, всё ещё не отдышавшись.

— Ты в порядке?

Спросил он, не ослабляя хватки.

— Зачем так подкрадываться? Я понимаю, ты меня ненавидишь, но не до такой же степени, чтобы я от инфаркта тут легла.

— Я тебя не ненавижу...

Его голос прозвучал низко, неожиданно мягко. Мы всё ещё стояли, почти не двигаясь, и его глаза, шоколадные, цепкие, бегали по моему лицу. А я… Не дышала. Просто смотрела.

— Неужели?

Выдохнула я, не отводя взгляда

— Представь себе.

Я вся будто пульсирую от его прикосновений, кожа горит, дыхание сбивается, и в тот момент, когда Герман склоняется ближе, я ощущаю его дыхание на своих губах. Тёплое, глубокое, тревожно близкое. Мамочки... Закрываю глаза, теряясь в пространстве, будто мир на секунду перестал существовать, а я осталась одна, между огнём внутри и его тенью снаружи. Терпкий аромат, лимон, кедр, что-то чуть горькое, возвращает меня из небытия, будто толкает к пробуждению. Я медленно открываю глаза и поднимаю лицо, ловя его взгляд. Ладонями упираюсь в его грудь, крепкую, надёжную, слишком настоящую, и отстраняюсь. Осторожно, будто боюсь порвать эту нить, но всё же решительно. Он остаётся неподвижен, а я впервые за вечер ощущаю дыхание. Своё.

— Действительно, судя по нашему общению, мы же лучшие друзья.

Ухмыляюсь себе под нос, тихо, почти про себя, будто ловлю момент, который понимаю только я. Возвращаюсь на скамейку, медленно опускаюсь, и ладони инстинктивно находят плечи, растирая их в поисках тепла. Воздух стал чуть жёстче, холод обволакивает, но внутри, жаркое эхо недавней близости. Словно кто-то незримый проводит по коже пальцами. Или может, это просто нервы.

— Замерзла?

— Нет, все нормально.

Пальцы цепляются за край скамеечки, будто пытаюсь удержаться не от холода, а от разматывающихся мыслей. Взгляд скользит к воде, гладкая, как стекло, поверхность отражает луну, такую огромную, будто она специально наклонилась ближе, чтобы тоже послушать, как я молчу. Меня всё ещё потряхивает. Холод уже плотный, въедливый, вечер окончательно сдался ночи. Но я делаю вид, что всё в порядке, выпрямляю спину, втягиваю плечи, сжимаю губы. Только руки периодически пытаются согреться, незаметно растирая кожу.

— Ты же знала, куда едешь, вместо этого платья лучше бы надела тёплый спортивный костюм. И кроссовки. А не шпильки.

Я не смотрю на него. Но чувствую, взгляд цепляется за меня, изучает, скользит по силуэту, будто с вызовом. И тут, тепло. Его куртка ложится на мои плечи аккуратно, почти трепетно.

— Не стоило… Думаю, твоя невеста не будет в восторге, когда уловит аромат чужих духов на твоей одежде.

— Разберусь...

Коротко бросает он.

— Как со мной? Тоже закроешь её в камере и будешь морально разматывать, пока она не забудет, как выглядит воздух?

Герман усмехается, и уже в следующую секунду оказывается напротив, приседает на корточки, тянет меня резко за ворот куртки, ближе к себе, так резко, что я даже не успеваю испугаться. Он наклоняет голову набок, в глазах читается азарт и… Что-то более глубокое. Свободной рукой он тянется во внутренний карман косухи. Я замираю. Ни слова, ни движения. Только его взгляд. Только тишина. Только я в нём, беспомощно, безбожно, до последней капли.

— Держи шоколадку. Съешь, вдруг станешь хоть капельку добрее.

С ленивым прищуром протянул мне Герман плитку. Я опустила глаза, и правда, шоколадка. Простая, но в этот момент она почему-то вызвала в груди лёгкий трепет. Что, он её специально для меня принёс? Забираю её из его рук и расплываюсь в широкой, почти детской улыбке. Не знаю, что нашло на меня, но в порыве нежности я быстро наклонилась и оставила короткий поцелуй на его щеке.

— Спасибо.

Тихо говорю, всё ещё улыбаясь, искренне и тепло.

— Так всё, что нужно было, это задобрить тебя сладким? А не ждать, когда ты начнёшь метать когти в окружающих?

— Она точно не отравлена?

Тоном на грани шутки выгибаю бровь.

— Не доверяешь, не ешь.

Отвечает с невозмутимой наглостью. На секунду замираю, смотрю ему прямо в глаза. Затем демонстративно разворачиваю обёртку, беру плитку двумя руками и начинаю жадно надкусывать. Герман хмыкает и разражается смехом, тихим, бархатистым, с хрипотцой, как будто смеётся не над мной, а рядом со мной.