— Не поделишься?

Кивает на шоколадку.

— Ты же мне её принёс.

— Тебе, не поспоришь…

Отвечает с напускной покорностью. Закатываю глаза, чуть скривив губы в саркастичной ухмылке, отламываю крошечный кусочек и протягиваю к его губам.

— Попробуй...

Герман чуть приоткрывает рот, наблюдает за каждым моим движением. Я тоже не отвожу глаз. Когда шоколад тает у него на губах, я изящно вытираю уголок пальцем, будто по инерции, но с удивительной точностью.

— Вкусно?

Спрашиваю почти шёпотом.

— Вкусно...

Отвечает так же тихо. И мы не двигаемся. Только взгляд вглядывается в взгляд, будто что-то выстраивается между нами, не сказанное, но понятное.

— Забавно так... Ты сейчас совсем другая, когда не капризничаешь и не строишь из себя загадку в сто слоёв.

— Какая?

Спрашиваю, тихо, с интересом, но без вызова.

— Милая... Трогательная... Настоящая...

— Ты думаешь, я всегда была такой эгоисткой?

Тяжело вздыхаю и кладу шоколадку на скамейку.

— Не всегда...

Взгляд падает на колечко, я машинально начинаю крутить его пальцами. Этот жест, как портал в воспоминания, те, что давно пылятся в углу сознания. Там, где всё изменилось. Там, где я осталась одна.

— Расскажешь?

— Сомневаюсь, что тебе это вообще будет интересно...

— Расскажи мне, кто на самом деле такая, Ульяна Соболевская. Я выслушаю...

И почему-то именно сейчас, когда тишина вокруг такая правильная, когда не нужно ничего доказывать, мне хочется говорить. Не защищаться, не спорить, а просто... Поделиться.

— Я не родилась с золотой ложкой в руках, как тебе могло показаться. До одиннадцати лет я жила с бабушкой, в простой деревушке. Она была единственным человеком, который меня по-настоящему любил. Видел. Слышал.

Герман слушает, и с каждой секундой мне становится легче. Даже не замечаю, как по щекам начинают стекать слёзы, тонкими, солёными ручейками, при её упоминании, сердце будто снова отзывается на ту самую потерю.

— Потом всё изменилось. Бабушки не стало. Я переехала к родителям, людям, которым, честно, на меня было глубоко наплевать. Они исчезали на работе, стараясь заработать все деньги мира. А я... Была одна.

Голос дрожит, хотя я стараюсь говорить ровно. Руки трясутся. В груди будто клубок, горький, затянутый, не дающий вздохнуть нормально.

— Одна?

— Ну… Не совсем. Была домоправительница. Добрая женщина, она и сейчас ко мне хорошо относится. Но это же не любовь... Не материнская. Которую я очень ждала.

Утираю слёзы ладонью, глубже зарываюсь в его куртку, в поисках тепла. В поисках ощущения, что меня всё ещё можно обнять.

— А дальше?

Голос Германа не давит, он будто бережёт.

— А дальше я выросла. С успешными родителями у меня были все возможности, всё, что можно было купить. Но вот любовь... Внимание... Этого нет в продаже. Даже если отдать всё, что имеешь.

Он молчит. Только кивает. Тишина между нами стала глухой, почти весомой. В ней звенели мои мысли, громче, чем любой звук. Как так вышло, что я открылась перед ним? Зачем? Что он теперь обо мне подумает? Я ведь показала свою уязвимость. Глупая.

— Почему твой жених уехал и оставил тебя одну?

— Срочные дела, а что?

— Неважно какие. Так просто взять и оставить невесту в компании полупьяных парней...

Бросает он с откровенным упрёком. В его словах, как ни крути, была правда. Игорь даже не подумал, как я доберусь до дома. Не спросил, не объяснил. Просто исчез, оставив меня среди тех, кого я едва знаю. Оставил одну.

— А ты не думала, что у него может быть кто-то есть на стороне?

Продолжает Герман, пристально наблюдая.

— Не лезь туда, куда не стоит, ладно?

Сначала я отвечаю спокойно, почти без эмоций. Но потом его слова, те, что я сама боялась себе признать, вдруг вырывают у меня злость. Вскакиваю, голос ломается от напряжения.

— И вообще… Тебя моя личная жизнь не касается! У тебя, как я слышала, тоже есть невеста. Вот и иди к ней. Наверняка уже с собакой по лесу бегает, ищет тебя по запаху!

Герман поднимается, медленно подходит ближе. Смотрит в глаза. Без усмешки. Аккуратно, почти ласково, заправляет выбившийся локон за ухо.

— Ревнуешь?

Его вопрос, как удар в диафрагму. Я замираю, смотрю в эти тёмные глаза, которые затягивают, как настоящая воронка. Ревную? Нет. Нет! Конечно нет!

— Кого? Тебяяя?! С чего вдруг?! Ты, наглый, напыщенный хам, который явно влюблён только в своё отражение! Ревную… Это же надо такое ляпнуть. Я по-твоему совсем идиотка? Могла бы ревновать самодовольного мучителя с комплексом бога? Да… Да ты меня до ужаса бесишь, Герасим!

— Кто бы уже рот открывал. Самовлюблённая, капризная до тошноты стерва! Да блять! Надменная до судорог!

— Знаешь что?! Лучше заткнись! Пока я тебе сухой веткой глаз не проткнула!

Секунда. Одна. И всё замирает. Молчание. Мы смотрим друг на друга, как будто пытаемся разглядеть, кто первый дрогнет. А потом Герман окончательно срывается.

— Нахуй! Пошло оно всё... Хватит с меня!

Глаза Германа вспыхнули, не взгляд, а пламя, дикое и необузданное. Он метнулся вперёд, словно хищник, сорвав поводок, и одним рывком притянул меня к себе. Грудь, каменная, как скала, в которую я врезалась без шанса удержаться. Захватывает дыхание. Я тону в его взгляде, бездна, из которой не хочется выныривать. Рывок, и мои запястья оказываются в его руках, поднятые вверх, зафиксированные, как будто я, его трофей. Он прижимает меня к коре дерева, прохладной и шершавой, но я чувствую только его. Герман впивается в мои губы, как будто хочет забрать воздух, голос, волю. Поцелуи, обжигающие, голодные, срывающиеся на укусы, словно каждое прикосновение должно оставить след. Я вся пылаю в его объятиях, как факел, запертый в невидимой клетке, жгуче, приятно и страшно одновременно.

— Не надо…

Шепчу в короткой передышке между нашими яростными поцелуями. Он замирает, а затем медленно склоняется к моей шее. Тонкая кожа откликается дрожью, когда его дыхание касается её. Кончиком носа он легко касается каждой части плоти, словно проверяя, не мираж ли перед ним. И потом медленно, намеренно, тянется вверх вдоль линии шеи, поднимается к уху, будто считывает меня, сантиметр за сантиметром, ловя каждую реакцию.

— Не могу... Ты постоянно перед моими глазами, маленькая ведьма.

Отвечает, тише шелеста, прямо в самое ухо. А я… Будто мир качнулся. Земля, кажется, просто исчезла из-под ног. И этот голос, словно ток прошёл по позвоночнику. Господи… Что происходит? Что со мной происходит? И всё равно я нахожу в себе силы, выныриваю сквозь волну. Поднимаю подбородок, резко, с вызовом, как умею только я. Глаза в глаза. Пусть сам утонет теперь в этом взгляде.

— И я знаю что ты тоже думаешь обо мне...

Ладонь Германа медленно, почти лениво скользит по моему бедру, не прикосновение, а обряд. Мурашки взлетают по коже, как вспышка молнии под кожей. Пальцы касаются края платья, задирая его, движение неторопливое, намеренное, будто он наслаждается каждым миллиметром. Его рука поднимается выше, у меня перехватывает дыхание. Грудь вздымается чаще, ниже живота будто стягивает теплом, сладким до дрожи. Он доводит меня до грани, ловко, мучительно, с той самой силой, от которой внутри всё кричит. Я знаю, как звучит это всё. Я помню, у него есть невеста, у меня, жених. И всё равно. Всё равно! Сейчас мне нужен только он. Его тело, его руки, его сумасшедшая близость. Ни совесть, ни здравый смысл, ничто не может остановить это желание, которое уже не поддаётся контролю.

— Ты отравила мой мозг своим присутствием, настолько глубоко, что я готов трахнуть тебя прямо сейчас...

Герман резко срывает мои кружевные трусики и прячет их в карман брюк. Это безумие какое-то! Его палец касается моего пульсирующего клитора, заставляя меня моментально реагировать на его прикосновения, а я уже во всю закатываю глаза от удовольствия.

— Ммм…

— Ненавижу тебя и одновременно подыхаю, когда тебя нет рядом, стервоза.