— Я видел кое-что, эксцеленца. Два дня назад. На окраине, у старого моста через реку Аккаки. Мой земляк, его зовут Тэкле Хайле, из Адуы, он здесь торгует кофе и мёдом. Я его знаю с детства. Он стоял и говорил с одним ференджи. Долго говорили. Потом тот ференджи ушёл в сторону английского квартала.

Витторио не шевельнулся, но внутри у него всё сжалось. Он понимал, что появление иностранца не несло ничего хорошего.

— Англичанин? Из посольства?

— Нет, эксцеленца. Молодой совсем. Лет двадцать шесть, может двадцать семь. Высокий, выше меня. Светлые волосы, коротко стрижен. Одет просто: брюки цвета хаки, рубашка белая, но не новая. На голове шляпа широкополая, как у плантаторов. И говорит… — Хайле Мариам чуть подался вперёд, — говорит он на амхарском, как мы. И на тигринья тоже. Без акцента почти. Я сам слышал, когда проходил мимо. Они не заметили меня.

Генерал медленно кивнул.

— Спасибо, уолдэ-нэгэст. Это важно. А можете вы описать вашего земляка подробнее? Тэкле Хайле, говорите? Чем он занимается здесь, в столице? И был ли он раньше замечен в чём-то… необычном?

Хайле Мариам кивнул.

— Тэкле — человек тихий. Живёт у площади Арба Лиджоч, рядом с мечетью Анвар. Имеет лавку. Но больше он с купцами общается. С сомалийцами много. И с суданцами. Говорят, у него связи в Джибути. А ещё он часто ходит в дом одного старого дэбтеры, недалеко от церкви Святого Георгия. Я сам видел. И деньги хорошие у него появились совсем недавно. Раньше он скромнее жил, а теперь золотые часы носит. Швейцарские.

Витторио молчал несколько секунд. Потом встал, подошёл к окну, посмотрел на тёмный сад, где горели фонари вдоль дорожек.

— Спасибо, Хайле Мариам. Вы оказали империи большую услугу. Если понадобится ещё что-то — приходите в любое время. Капитан Бьянки проводит вас.

Тиграец встал, снова поклонился и вышел.

Витторио остался один. Он подошёл к сейфу, открыл его, достал толстую папку «Agenti britannici — sospetti». Пролистал страницы — там были десятки описаний, смутные приметы, слухи, обрывки донесений. Ничего точного. Ни одной фотографии, которая совпадала бы полностью. Молодой англичанин, говорящий на амхарском и тигринья без акцента, высокий, светловолосый — таких не было. Пока не было.

Он положил лист с записями Хайле Мариама поверх всей папки. Теперь у него было имя посредника — Тэкле Хайле. А значит, был и след.

Генерал нажал кнопку звонка. Через минуту вошёл Бьянки.

— Капитан, — сказал Витторио, не отрывая взгляда от папки, — найдите мне майора Руджери из Servizio Informazioni Militare. Немедленно. И пусть подготовит группу. Человек шесть-семь. Надёжных. Завтра на рассвете мы поедем на площадь Арба Лиджоч.

— Будет сделано, эксцеленца.

Генерал подошёл к карте, взял красный карандаш и обвёл кружком район Анвар-мечеть — Арба Лиджоч. Потом провёл линию к английскому кварталу. Линия получилась короткая. Слишком короткая.

— Скоро, — сказал он тихо, сам себе. — Скоро всё закончится.

Джеймс Уинтер проснулся в семь пятнадцать от того, что в спальню ворвался яркий свет: Элизабет забыла задернуть шторы на ночь. За окном уже было настоящее лето — двадцать четыре градуса обещали к полудню, и даже в тени каштанов на Онслоу-сквер воздух дрожал от тепла. Он лежал минуту, глядя в потолок, потом встал, открыл окно настежь и вдохнул запах свежевыпечённого хлеба из пекарни на углу. Лондон, который весь апрель и начало мая прятался под зонтами, сегодня наконец-то вдохнул запах весны и приближающегося лета.

Он спустился вниз. Элизабет уже стояла у плиты в лёгком ситцевом платье с мелкими голубыми цветочками; Томас сидел за столом в одной майке, жевал тост и рисовал на полях «Таймс» самолёт.

— Доброе утро, папа. Сегодня обещают двадцать четыре градуса! Можно сходить после уроков в парк?

— Можно, — ответил Джеймс. — Только надень панаму, чтобы голову не напекло.

Он выпил кофе стоя, съел половину грейпфрута, просмотрел заголовки («Иден встретился с итальянским послом», «Рекордная жара в мае», «Матч Англия — Венгрия закончился 8:3») и в 10:47 вышел из дома. На улице его сразу обдало жаром. Даже голуби на тротуаре ходили медленно.

Он прошёл через Онслоу-сквер, поздоровался с миссис Каррингтон, которая в одном халате и соломенной шляпе поливала гортензии из ярко-жёлтой лейки, свернул на Бромптон-роуд. Разносчик мороженого уже открыл тележку, и очередь стояла до аптеки. Девушки в платьях с открытой спиной покупали вафельные рожки и облизывали их, смеясь.

В правом внутреннем кармане лежала вчерашняя записка, оставленная в потайном месте за телефонной будкой на Эксхибишн-роуд: «Озеро, 11:30. Возьми чёрствого хлеба для уток». Внизу — три точки треугольником. Подпись, которую они придумали в Баллиоле, когда делили бутылку дешёвого портвейна и решали, идти ли в разведку или остаться в академии. Его друг Алан Фицрой до сих пор не изменил привычкам.

Последние две недели на работе было неспокойно. Люди, которых Джеймс видел раз в полгода, теперь ежедневно поднимались на четвёртый этаж. Вчера с девяти утра до восьми вечера в конференц-зале на третьем этаже шло закрытое совещание: Кроу, трое из Форин-офис (двое в штатском, но с военной выправкой, один в форме полковника Королевских инженеров), высокий человек в серо-голубом костюме, которого никто не представлял, и молодой адъютант, носившийся с картами и папками, как угорелый. Дверь была закрыта наглухо, но сквозь матовое стекло видно было, как Кроу ходит вдоль стола, тычет пальцем в огромную карту Восточной Африки и что-то резко объясняет. Джеймсу, как младшему сотруднику, туда входа не было. Ему только спустили короткую записку от секретарши Кроу: «К понедельнику нужен полный обновлённый список всех известных маршрутов через Джибути, Берберу, Порт-Судан и Аден, включая суда под греческим, панамским, либерийским и норвежским флагами. С указанием капитанов и последних портов захода. Без задержек. К.»

Он понимал: намечается что-то крупное. Но деталей не знал. Знал только, что Абиссиния, которую год назад все дружно признали итальянской провинцией, снова оказалась в центре внимания.

Гайд-парк встретил его волной тепла, запахом свежескошенной травы и криками детей. По аллеям катались на роликах девочки в матросках, на лужайках играли в крикет целыми семьями, кто-то запускал воздушных змеев — красного дракона, синего кита и огромного осьминога. Возле Озера уже толпились дети: кто с кусками хлеба, кто с целыми булками, кто просто с криками. Утки, гуси и даже пара лебедей дрались за каждую крошку.

Алан сидел на третьей скамейке от мостика, спиной к воде, в светло-бежевом льняном костюме, панама была сдвинута на затылок. В руках у него был большой бумажный пакет из пекарни «Праттс» на Бромптон-роуд и ещё один, поменьше, из Fortnum Mason с золотой надписью.

— Опаздываешь на восемь минут, — сказал он, не вставая. — Я уже успел съесть два сэндвича с огурцом и один с копчёным лососем. Ещё пять минут — и я принялся бы за пирожные.

— Метро, — коротко ответил Джеймс и сел рядом.

Они молча взяли по куску чёрствого хлеба и пошли вдоль берега. Утки сразу поняли, кто главный раздатчик пищи, и потянулись за Аланом длинной вереницей, крякая и толкаясь.

— Ну, — сказал Алан, когда они отошли метров на пятьдесят от детской толпы, — как дела в ваших катакомбах?

— Работаем, — ответил Джеймс. — А у вас, судя по всему, нашли что-то интересное по старым картам.

Алан бросил крошку так точно, что селезень поймал её в полёте.

— Ты про вчерашнее совещание? Да, докатилось и до Уайтхолла. Иден собрал всех главных по Африке позавчера вечером, после того как вернулся из Чекерса. Премьер-министр дал прямую установку: присутствие в Абиссинии усиливать любой ценой, даже если это вызовет официальный протест Рима. Иден повторил это слово в слово: «Любой ценой». Потом добавил, что это не рекомендация, а приказ, и что деньги будут найдены, даже если придётся резать по другим статьям.