— Тогда найдите виновных, Геринг. Иначе вам всем придётся отвечать за ваш провал.

Геббельс, почувствовав, что напряжение нужно разрядить, поднял руку. Его голос был мягким, почти успокаивающим, но в нём чувствовалась хитрость человека, привыкшего манипулировать людьми.

— Мой фюрер, позвольте мне предложить решение. Мы можем использовать эту катастрофу в нашу пользу. Народ должен видеть, что враги рейха — внутренние и внешние — пытаются нас ослабить, но мы сильнее их. Я подготовлю серию статей, радиопередач, даже фильмов, которые покажут, как рейх восстаёт из пепла, как наши рабочие трудятся с удвоенной силой ради победы. Мы обвиним коммунистов и иностранных шпионов — это сплотит нацию. Мы сделаем из этой трагедии символ нашей несгибаемой воли.

Гитлер посмотрел на Геббельса, его гнев слегка утих, но не исчез. Он кивнул, но его мысли явно были где-то ещё.

— Хорошо, Геббельс. Сделайте это. Но подчёркивайте, что виновные будут найдены и наказаны. Народ должен знать, что мы не потерпим предательства. Они должны видеть нашу силу, а не слабость.

Геббельс кивнул. Он уже мысленно составлял заголовки: «Враги рейха наносят удар, но Германия непобедима!» Он знал, как повернуть историю, чтобы она вдохновляла, а не сеяла панику. Он также понимал, что его успех зависит от того, насколько быстро он сможет убедить народ в непобедимости рейха, несмотря на катастрофу.

— Я также предлагаю организовать митинги в Эссене, — продолжил Геббельс. — Мы покажем рабочим, что рейх поддерживает их. Мы дадим им надежду, чувство единства. Это предотвратит распространение слухов и успокоит умы.

Гитлер кивнул, но его взгляд вернулся к обломкам на столе. Он взял в руки кусок искорёженного металла, повертел его, словно пытаясь найти в нём ответы, затем швырнул его обратно на стол, отчего тот с лязгом ударился о дерево.

— Я хочу имена, — сказал он. — Я хочу знать, кто стоит за этим, и я хочу, чтобы они заплатили. Вы все слышали меня. У вас есть дни, а не недели. Не разочаруйте меня.

Тишина снова повисла в комнате, но теперь она была насыщена страхом. Генералы вермахта и представители министерства экономики продолжали молчать, понимая, что их вмешательство сейчас только усугубит ситуацию. Один из генералов, пожилой человек с седыми висками, кашлянул, но тут же замолчал, поймав взгляд Гитлера. Никто не хотел стать мишенью его гнева.

Мюллер решил добавить ещё одну деталь, надеясь смягчить давление.

— Мой фюрер, мы также проверяем возможность саботажа со стороны профсоюзов или подпольных коммунистических ячеек. В Эссене были случаи, когда рабочие выражали недовольство условиями труда. Мы уже задержали несколько человек за антиправительственные разговоры. Мы выжмем из них всё, что они знают.

Гитлер повернулся к Мюллеру.

— Недовольство? — переспросил он с сарказмом. — Вы хотите сказать, что наши рабочие, которых мы кормим, которым мы даём работу, осмеливаются жаловаться? Если они предатели, Мюллер, я хочу, чтобы они исчезли. Все до единого.

Мюллер кивнул, понимая, что любое уточнение сейчас будет воспринято как оправдание. Он сделал ещё одну пометку, но его мысли уже были заняты тем, как избежать обвинений в некомпетентности. Гестапо должно было найти виновных — или, по крайней мере, убедительных подозреваемых, чтобы успокоить фюрера.

Геринг, почувствовав, что разговор заходит в тупик, решил перевести его на практические меры.

— Мой фюрер, я также распорядился усилить охрану на других заводах, — сказал он. — Мы не можем допустить, чтобы подобное повторилось в Дортмунде или Дюссельдорфе. Я также привлёк инженеров для оценки ущерба. Мы можем восстановить часть производства, используя временные цеха, но это потребует дополнительных ресурсов. Я уже связался с руководством заводов в Рурской области, чтобы перераспределить заказы.

Гитлер кивнул, но его лицо оставалось мрачным.

— Делайте, что нужно, Геринг. Но помните: каждый день простоя — это удар по нашему престижу. В Испании сейчас не просто война, это наш шанс показать миру силу рейха. Если мы не сможем поставить танки, мы потеряем лицо.

Геринг кивнул, но его мысли были далеко. Он знал, что четырёхлетний план, за который он отвечал, уже трещит по швам. Взрыв в Эссене был не просто катастрофой — он угрожал всей экономической стратегии рейха. Геринг чувствовал, как его положение становится всё более шатким.

Совещание продолжалось ещё час, но атмосфера становилась всё более напряжённой. Гитлер задавал вопросы, требовал ответов, но никто не мог дать ему того, что он хотел — имя виновного. Мюллер обещал усилить допросы, Канарис говорил о необходимости проверки иностранных связей, Гиммлер настаивал на полном контроле СС над расследованием, а Геринг пытался сосредоточиться на восстановлении производства. Их слова тонули в потоке обвинений и угроз. Генералы вермахта изредка вставляли замечания о необходимости усилить подготовку к войне, но их голоса звучали неуверенно, словно они боялись привлечь внимание.

К концу совещания Гитлер вернулся к окну, глядя на Берлин, который сиял в лучах заходящего солнца. Его фигура казалась одинокой, но в его глазах горела решимость. Он знал, что этот взрыв — не просто удар по заводу, а вызов его власти. Кто-то бросил ему перчатку, и он не собирался оставлять это без ответа. Он повернулся к собравшимся, его голос был тихим, но полным холодной ярости.

— Вы все слышали меня, — сказал он. — Я хочу виновных. Я хочу, чтобы они стояли передо мной, чтобы я мог посмотреть им в глаза, прежде чем они исчезнут. Если вы не найдёте их, вы пожалеете о том, что родились. Убирайтесь и делайте свою работу.

С этими словами он махнул рукой, давая понять, что совещание окончено. Собравшиеся начали вставать, их движения были скованными, лица напряжёнными. Мюллер аккуратно собрал свои бумаги, Канарис поправил мундир, Гиммлер бросил ещё один взгляд на Мюллера, словно оценивая соперника. Геринг тяжело поднялся, его массивная фигура на мгновение закрыла свет от окна. Геббельс задержался, чтобы сделать последнюю пометку, его глаза сверкали от идей, которые он уже обдумывал для своей пропагандистской кампании.

За дверью кабинета Мюллер, Канарис и Гиммлер обменялись взглядами. Никто не произнёс ни слова, но каждый понимал, что время на исходе. Если виновные не будут найдены, полетят головы.

Когда кабинет опустел, Гитлер остался у окна, его взгляд был прикован к горизонту. Взрыв в Эссене был не просто катастрофой — он был предупреждением. Кто-то, где-то, бросил вызов его видению будущего Германии. И он поклялся, что отомстит.

Берлинский вечер был ясным и тёплым, будто город решил на миг отложить свои тревоги и вдохнуть аромат цветущих деревьев, разлитый в воздухе. Небо, усыпанное звёздами, отражалось в лужах на брусчатке Фридрихштрассе, а лёгкий ветерок мягко касался занавесок в открытых окнах кафе и ресторанов. Улицы, обычно полные звона трамваев и гомона голосов, в этот час казались притихшими, но не угрюмыми — скорее, город наслаждался редким моментом покоя, словно собираясь с силами перед новыми испытаниями. Взрыв на заводе Круппа в Эссене, прогремевший несколько дней назад, всё ещё гудел в умах, подобно далёкому грому. Слухи о саботаже, предательстве и гневе фюрера вились по городу, проникая в прокуренные пивные, элегантные гостиные и роскошные кафе, где даже самые сдержанные голоса обсуждали, что ждёт рейх впереди.

На углу Фридрихштрассе, где неоновая вывеска отбрасывала мягкие красноватые блики на асфальт, стояло кафе «Адлон» — жемчужина берлинской элиты. Его фасад, украшенный мраморными колоннами и витражами в стиле ар-деко, излучал утончённую роскошь, словно приглашая забыть о тревогах за его дверями. Высокие окна сияли тёплым золотистым светом, обещающим уют и убежище от внешнего мира. Внутри кафе было царством сдержанного великолепия: стены, обитые тёмно-зелёным шёлком, мерцали в свете хрустальных люстр, чьи подвески переливались, будто звёзды в ночном небе. Полы из полированного дуба отражали силуэты официантов, скользивших между столиками с бесшумной грацией. Столы, покрытые скатертями цвета слоновой кости, украшали серебряные подсвечники с тонкими свечами, чьи огоньки отбрасывали дрожащие тени. Аромат свежесваренного кофе смешивался с нотами ванили, корицы и дорогого табака, создавая атмосферу, в которой роскошь соседствовала с едва уловимым напряжением, будто каждый посетитель знал, что этот покой обманчив.