Гости «Адлона» были сливками берлинского общества: дипломаты в строгих смокингах, чьи манжеты поблёскивали запонками, дамы в вечерних платьях с жемчужными ожерельями, офицеры в парадной форме, чьи ордена сверкали в свете свечей. Разговоры велись вполголоса, заглушаемые нежной мелодией фортепиано, на котором пианист в углу исполнял Брамса. Музыка, задумчивая и меланхоличная, словно подчёркивала настроение города, где каждый чувствовал, что буря не за горами, несмотря на ясное небо за окнами. Официанты, одетые в безупречные белые рубашки и чёрные жилеты, двигались с выверенной точностью, подавая фарфоровые чашки с кофе и серебряные подносы с пирожными, чьи ароматы дразнили обоняние.

Мария Лебедева, известная в этих кругах как Хельга Шварц, сидела за столиком в дальнем углу, у окна, выходящего на Фридрихштрассе. Место было выбрано не случайно: отсюда она могла видеть вход, следить за движением на улице и оставаться незаметной для случайных взглядов. На ней было платье глубокого изумрудного цвета с длинными рукавами и скромным вырезом, подчёркивающее её стройную фигуру. Серебряная брошь в виде полумесяца, украшенная крошечным сапфиром, мерцала на груди. Тёмные волосы, уложенные в элегантный низкий пучок, были закреплены серебряной шпилькой с тонкой гравировкой. Перед ней стояла чашка чёрного кофе, от которой поднимались тонкие спирали пара, и тарелочка с миндальным пирожным, к которому она едва притронулась. Её осанка была безупречной, движения выверенными, но глаза, внимательные, скользили по залу, подмечая каждую деталь: жест официанта, поправляющего салфетку, улыбку дамы за соседним столиком, напряжённую позу офицера, который слишком часто оглядывался, словно ожидая незваного гостя.

Напротив неё сидел Эрих фон Манштейн, чья фигура в сером костюме с тёмно-синим галстуком излучала сдержанную властность. Лёгкий аромат сигары, которую он курил до входа в кафе, всё ещё витал вокруг него, смешиваясь с запахом кофе.

Мария сделала глоток кофе, её движения были неспешными. Манштейн, откинувшись на спинку стула, посмотрел на неё с лёгкой улыбкой, но его глаза оставались серьёзными.

— Хельга, — начал он, — ты ведь чувствуешь, как всё изменилось после Эссена. Берлин словно натянутая струна — ещё немного, и она лопнет. Фюрер в ярости, гестапо роет землю, а мы… мы все ждём, что будет дальше.

Мария кивнула, её взгляд был спокойным, но внимательным. Она знала, что он говорит открыто, насколько позволяет людное место, и его слова — это не загадки, а попытка выразить тревогу, не переходя опасной черты.

— Взрывы всегда будоражат, Эрих, — ответила она с лёгкой иронией. — Особенно когда они бьют по самому сердцу рейха. Но ты выглядишь так, будто ждёшь новых потрясений. Неужели всё так плохо?

Манштейн вздохнул, его пальцы слегка сжали край стола, но он быстро расслабился, словно напоминая себе, где находится. Он наклонился чуть ближе, понизив голос.

— Плохо — это мягко сказано, Хельга. Это был не просто завод, это символ нашей мощи. Фюрер видит в этом личное оскорбление и требует найти виновных. Гестапо, СС, Абвер — все бегают, как ищейки, но пока у нас ничего, кроме арестов простых людей и пустых отчётов. Это пугает. Если враг может ударить так точно и исчезнуть, что будет с нашей страной дальше?

Мария медленно поставила чашку на блюдце, звук фарфора был едва слышен за мелодией фортепиано. Она знала, что Манштейн доверяет ей, но в кафе, где каждый второй посетитель мог быть осведомителем, он не станет говорить всего. Ей нужно было направить разговор, чтобы узнать больше, не выдавая своей заинтересованности.

— Никто не знает, кто это сделал? — спросила она, её тон был лёгким, но глаза внимательно следили за его реакцией. — Такой взрыв — явно не дело рук одиночки. Кто-то должен был знать планировку завода, расписание смен. Это ведь требует внутренней помощи, правда?

Манштейн посмотрел на неё, в его взгляде чувствовалась осторожность. Он знал, что она права, но говорить об этом вслух, даже с ней, было рискованно.

— Ты задаёшь вопросы, которые сейчас задают все, — сказал он почти шёпотом. — Да, без внутренней помощи это невозможно. Канарис говорил то же самое на совещании. Завод охранялся как крепость. Кто-то знал, где заложить взрывчатку, чтобы нанести максимальный ущерб. Но кто? Рабочий? Инженер? Охранник? Мы не знаем, Хельга. И это самое страшное.

Мария почувствовала, как её пульс участился. Его откровенность была ценной, но она понимала, что он не скажет больше, чем считает безопасным. Она решила подтолкнуть его, но осторожно.

— А что, если это кто-то выше? — спросила она, её голос был мягким, почти заговорщическим. — Кто-то, кто знает, как работает система? Это ведь не первый случай, когда в рейхе происходят странные вещи.

Манштейн нахмурился, его пальцы замерли на столе. Он посмотрел на неё, его глаза вспыхнули, но он быстро взял себя в руки.

— Хельга, ты знаешь, что такие разговоры опасны, — сказал он. — Я солдат, а не шпион. Если бы я думал, что это кто-то из наших, я бы уже говорил с гестапо. Но у меня нет доказательств, а без них это просто слухи.

Мария кивнула, её лицо оставалось спокойным, но внутри она лихорадочно анализировала его слова. Его прямота подтверждала, что он доверяет ей, но он явно боялся говорить слишком много в таком месте. Она решила сменить тактику, чтобы он не сменил тему.

— Ты прав, Эрих, — сказала она тёплым, почти успокаивающим голосом. — Но ты ведь не можешь отрицать, что все на взводе. Гестапо, СС, Абвер — они кидаются друг на друга, вместо того чтобы искать настоящих виновных. Это не играет на руку рейху, не так ли?

Манштейн горько усмехнулся, его взгляд скользнул к окну, где звёзды сияли в ясном небе.

— Ты видишь всё как есть, Хельга, — сказал он. — Да, они подозревают друг друга. Мюллер думает, что это скрытые коммунисты, и арестовывает всех подряд. Канарис клянётся, что это иностранные шпионы — британцы или русские, но его отчёты не дают конкретики. Гиммлер видит предателей в каждом и хочет, чтобы СС взяло всё под контроль. А фюрер… он не слушает никого, кроме своих эмоций. Это бардак, и мы все в нём тонем.

Мария мысленно отметила его слова. Разобщённость между гестапо, Абвером и СС была слабостью, которую Москва могла использовать. Но ей нужно было больше — что-то, что указывало бы на виновников взрыва или хотя бы на их мотивы.

— А что говорят твои коллеги? — спросила она, её тон был нейтральным, но с лёгким намёком на доверительность. — Клюге, Вицлебен… они ведь тоже обеспокоены? Или они верят, что гестапо найдёт ответы?

Манштейн вздохнул, его взгляд стал тяжелее. Он явно не хотел упоминать имена, но их давнее знакомство позволяло ей задавать такие вопросы.

— Клюге зол, как и все мы, — сказал он, понизив голос. — Он считает, что гестапо слишком увлечено арестами. Вицлебен осторожнее, но даже он говорит, что фюрер слишком торопится с выводами. Они оба хотят, чтобы мы сосредоточились на укреплении армии, а не на этой охоте за призраками. Но фюрер требует крови, Хельга. И если мы не дадим ему виновных, он найдёт их сам.

Мария почувствовала, как её сердце забилось быстрее. Это было именно то, что она искала — намёки на разногласия в высших кругах Вермахта. Она сделала ещё один глоток кофе, чтобы скрыть свою реакцию, затем посмотрела на Манштейна с лёгкой улыбкой.

— Крови, — повторила она тихо. — Это слово, которое я слышу всё чаще. Но чьей крови, Эрих? Врагов рейха или тех, кто просто оказался не в то время не в том месте?

Манштейн вздохнул.

— Ты знаешь, о чём я, Хельга, — сказал он почти шёпотом. — Если мы не найдём настоящих виновных, фюрер найдёт тех, кто заплатит за наши промахи. И это могут быть не только рабочие в Эссене. Это может быть любой из нас. Гестапо уже рыщет по Берлину, ищет, кого бы обвинить. И я не хочу, чтобы это были мои люди.

Мария кивнула, её лицо оставалось спокойным, но внутри она ликовала. Его слова подтверждали, что рейх трещит по швам, и даже его элита боится стать жертвой гнева фюрера. Она решила рискнуть и задать ещё один вопрос.