— Вы только что описали мне второй Техас, мистер Рокфеллер, только в Африке и в десять раз богаче. И всё это мы можем получить, если выгоним оттуда итальянцев.

— Именно так, господин президент. Император Хайле Селассие I уже подписал письмо от восемнадцатого января в Бате, в котором обязуется предоставить американским компаниям эксклюзивные права на все полезные ископаемые сроком на семьдесят лет и американскую экономическую администрацию на тридцать лет под формальным суверенитетом его страны. Документ заверен его личной подписью и большой государственной печатью.

Рузвельт постучал мундштуком по пепельнице.

— Хорошо. Я готов выслушать ваш план из пяти этапов, о котором вы сообщили по телефону. Подробно, с цифрами, сроками, источниками финансирования и гарантиями полной конфиденциальности.

Рокфеллер начал считать на пальцах, не отходя от карты.

— Этап первый — март этого, 1937 года. Через девятнадцать дней Государственный департамент выпускает официальное заявление о непризнании итальянской аннексии и о продолжении признания правительства Его Величества императора Хайле Селассие I единственно законным. Текст уже согласован с мистером Уэллесом и мистером Халлом. Без Конгресса. Пока это будет просто дипломатический жест.

— Этап второй — апрель-май. Мы создаём и официально регистрируем Частный Американский фонд помощи Абиссинии. В нём будет сто миллионов долларов наличными. Пятьдесят — от Рокфеллеровского фонда, пятьдесят — от наших партнёров. Оружие, медикаменты, продовольствие будут поступать через Джибути и Порт-Судан.

— Этап третий — июль-август. Отправляем людей под видом Красного Креста и врачей. На деле там будут также люди, которые возглавят единое командование партизанами. В это же самое время Италия будет под жёстчайшими санкциями, а её высокопоставленные военные и чиновники получат предложения, от которых им будет трудно отказаться.

— Этап четвёртый — 1938–1940 годы. Происходит полное освобождение страны и возвращение императора в Аддис-Абебу. Может быть раньше, но сороковой год — это максимум. Точно не позже.

— Этап пятый — сразу после возвращения императора: подписание концессионного договора на семьдесят лет со всеми перечисленными правами.

Рузвельт выслушал до конца, задал ещё несколько уточняющих вопросов, на которые получил от Рокфеллера исчерпывающие ответы.

В 12:59 он постучал мундштуком по пепельнице и сказал:

— Хорошо. Даём зелёный свет. Заявление Госдепартамента — первого марта. Фонд объявляем в апреле. Миссия выходит в июле. На первоначальном этапе, пока мы не поймём, что всё идёт по плану, мне нужна полная тишина. Если пресса узнает раньше времени — я от всего откажусь.

Рокфеллер встал и поклонился.

— Я понимаю, господин президент. Никаких ненужных рисков. Всю ответственность я готов взять на себя.

Они пожали руки, глядя друг другу в глаза.

Рокфеллер вышел в 13:01.

Рузвельт остался один. Он ещё очень долго смотрел на карту, потом тихо сказал сам себе:

— Если всё получится — это будет окно в Африку на весь двадцатый век.

В большом зале заседаний Национального исполнительного комитета лейбористской партии свет горел уже почти четыре часа. Дверь была закрыта на два оборота ключа, телефоны отключены, секретари отосланы вниз. На столе лежали горы газет за последние шесть недель, отчёты окружных организаций, карты избирательных округов, исписанные карандашами, и десятки пустых бутылок из-под «Гиннесса» и «Mackeson». Пепельницы были переполнены до краёв, а воздух был плотный от дыма «Woodbine» и «Senior Service».

За столом сидело семеро человек, которые через несколько месяцев могли стать правительством Его Величества.

В центре сидел лидер лейбористов Клемент Эттли. Он был без пиджака, в серой рубашке с закатанными рукавами, галстук его был сдвинут набок. Перед ним лежал свежий номер «Таймс» от сегодняшнего утра, развёрнутый на странице с передовицей «Кризис консервативного руководства: двадцать семь депутатов требуют отставки премьер-министра». Справа от него сидел Хью Далтон, расстегнувший жилет, с тяжёлой цепью часов, выложенной на стол. На коленях у него была папка с пометкой «Совершенно секретно — только для НИК». Слева — Герберт Моррисон, в синем костюме, но уже без галстука, воротник расстёгнут на две пуговицы. Перед ним лежали пятьдесят восемь страниц отчёта лондонской организации партии за январь — февраль текущего года. Напротив Эттли сидел Артур Гринвуд, в очках, протирающий стёкла носовым платком каждые пять минут. Рядом с ним — Стаффорд Криппс, в чёрном костюме и чёрном галстуке, как всегда похожий на строгого священника; перед ним лежал новый вариант манифеста на сорока двух страницах. По правую руку от Криппса — Эллен Уилкинсон, маленькая, рыжая, в тёмно-зелёном платье с белым воротником; перед ней лежали отчёты женских секций и кооперативов. В торце стола сидел Эрнест Бевин, самый крупный из всех, в твидовом пиджаке. Его галстук был развязан, рукава засучены до локтей, а четвёртый стакан пива был наполовину пуст.

Эттли постучал карандашом по столу и начал заседание без предисловий.

— Товарищи, мы собрались не для того, чтобы обсуждать, будут ли досрочные выборы. Они будут. Вопрос только — когда именно и с каким результатом для нас. За последние шесть недель Болдуин сделал всё, что мог, чтобы удержаться: объявил заказы на двадцать пять миллионов, ввёл тарифы на японский импорт, отправил ноту в Берлин, начал аресты организаторов январских митингов, даже встретился с королём дважды за неделю. Казалось бы — перехватил инициативу. Но мы видим обратное. Сегодня утром двадцать семь депутатов-консерваторов от промышленных округов — Йоркшира, Ланкашира, Мидлендса — подписали открытое письмо с требованием немедленной отставки премьер-министра и передачи власти «национальному правительству во главе с мистером Черчиллем». Среди подписантов — сэр Генри Кейзмент, лорд Дерби, сэр Уильям Уир-младший и ещё два десятка человек, которые ещё в декабре клялись в верности Болдуину. Это уже не раскол — это распад. Чемберлен вчера вечером был у короля без Болдуина. Иден — позавчера. Король, по информации наших друзей в Букингемском дворце, уже спрашивал лидеров оппозиции, готовы ли мы сформировать правительство в случае роспуска парламента. Мы должны быть готовы взять власть в мае — июне 1937 года с абсолютным большинством. И мы возьмём её.

Хью Далтон открыл свою папку и разложил на столе три листа, исписанных цифрами красным и синим карандашом.

— Финансовая ситуация хуже, чем кажется на первый взгляд. Заказы Болдуина на двадцать пять миллионов — это капля в море. Из них реально выплачено пока меньше восьми миллионов. Остальное — просто обещания на бумаге. Vickers в Барроу уже сократил две тысячи человек, хотя заказы только объявили. Armstrong-Whitworth в Ньюкасле работает три дня в неделю. Morris в Ковентри — четыре. В Шеффилде на заводе United Steel простаивает сорок процентов прокатных станов. Банк Англии поднял учётную ставку до пяти процентов — впервые с 1932 года. Фунт упал ещё на три четверти пенни за последние десять дней. Экспортёры кричат: японские тарифы привели к бойкоту британского угля и текстиля в Шанхае и Сингапуре. Потери уже составляют два миллиона фунтов в месяц. Банкиры из Сити приходят ко мне лично и говорят: «Если через три месяца не будет новой программы на двести — триста миллионов — мы переводим резервы в доллары и швейцарские франки». Это не угроза — это факт. Консерваторы не могут дать такую программу, потому что не могут договориться между собой. Мы можем и должны это сделать.

Герберт Моррисон положил на стол отчёт лондонской организации — пятьдесят восемь страниц, прошитых суровой ниткой.

— Лондон готов как никогда. За январь — февраль мы провели сто сорок три цеховых собрания и двести шестьдесят уличных митингов. На Ford в Дагенхэме девяносто два процента рабочих подписались под резолюцией: «Только лейбористское правительство способно обеспечить полную загрузку заводов и защитить рабочие места от японского и немецкого демпинга». На заводе de Havilland в Хатфилде профком официально заявил: любые новые военные заказы будут только после национализации предприятия. На арсенале в Вулидже, где делают пушки, восемьдесят семь процентов членов профсоюза инженеров готовы голосовать за нас, хотя в тридцать пятом году там было шестьдесят два процента за консерваторов. Даже в консервативных пригородах — Хендоне, Финчли, Уэмбли — наши ячейки докладывают: служащие, мелкие домовладельцы, ветераны войны говорят открыто: «Мы не хотим новой войны, но если она неизбежна — пусть платят те, кто нажился на прошлой, а не мы через налоги и инфляцию». У нас есть реальный шанс взять от двадцати пяти до тридцати пяти мест в Большом Лондоне — это на двадцать больше, чем в тридцать пятом году.