Путь лежал через плато, где ветер дул так сильно, что приходилось пригибаться. По сторонам дороги стояли сожжённые остовы грузовиков — следы февральского наступления арбегноч. Итальянцы теперь ездили только большими колоннами, и Абрэхэм шёл пешком, ведя мула в поводьях, чтобы не привлекать внимания патрулей.

В Дэбрэ-Бырхане он продал дяде два килограмма кофе за хорошую цену, купил свежей инжеры и мяса и переночевал в сарае. Наутро он отправился снова в путь. К десяти часам он уже спускался с перевала Энтото. Внизу лежала Аддис-Абеба — огромная, шумная, чужая. Город разросся за год оккупации: появились новые кварталы для итальянцев, широкие бульвары, казармы, заборы из колючей проволоки.

Он вошёл в город через ворота у вокзала. Солдаты-аскари лениво проверили пропуск — бумагу от местного деджазмача, которую отец выхлопотал ещё до болезни, — и пропустили его.

Меркато встретил его привычным гулом. Вокруг были тысячи людей и сотни запахов. Абрэхэм прошёл по узким улочкам, где торговали всем — от патронов до священных свитков, — и нашёл лавку Хайле Гэбрэ-Эгзиабхера, того самого перекупщика, которому отец поставлял кофе последние пять лет.

Хайле сидел на низком табурете, перебирал зёрна, пробуя их на зуб. Увидев Абрэхэма, он встал и обнял его.

— Как отец? — спросил он сразу.

— Плохо. Всё время болеет. Поэтому я и приехал.

Хайле кивнул понимающе, пригласил за прилавок, налил кофе в маленькую чашечку. Они пили молча минуту, потом начали торговаться.

— В прошлом году ты давал двадцать пять бирров за килограмм харрара, — сказал Абрэхэм.

— В прошлом году ещё не было такой оккупации, — ответил Хайле. — Сейчас итальянцы берут всё под контроль. Налоги всё время повышают. Даю пятнадцать.

— Восемнадцать.

— Шестнадцать с половиной, и я беру все три мешка сразу.

Абрэхэм достал мешочек с образцами, высыпал зёрна на белую ткань. Они были крупные, ровные, с лёгким маслянистым блеском. Хайле взял одно, разломил, понюхал.

— Семнадцать, — сказал Абрэхэм твёрдо.

Хайле вздохнул, почесал затылок.

— Ладно. Семнадцать. Но только потому, что твой отец — мой старый друг.

Они ударили по рукам. Пока Хайле считал деньги, к лавке подошёл человек.

Он был высокий, широкоплечий, в европейском костюме тёмно-синего цвета, но на плечах — белая шамма, как носят в Тигре. Лицо скрывала тень широкополой шляпы. Он поздоровался на тигринья, коротко и тихо.

Хайле вдруг нашёл срочное дело в глубине лавки и исчез.

Человек присел рядом с Абрэхэмом на корточки.

— Ты из Ади-Грат?

— Да.

— Знаю твоего дядю Асфау. Он передавал привет.

Абрэхэм насторожился: дядя Асфау погиб прошлой осенью под Май-Чау.

— Ты хочешь заработать больше, чем получишь за весь этот кофе за год? — спросил человек, не поднимая глаз.

Абрэхэм посмотрел на него внимательно. Деньги были нужны до зарезу. Лекарства стоили дорого, а отец слабел с каждым днём.

— Хочу.

Человек достал из внутреннего кармана пиджака свёрток размером с пачку сигарет «Macedonia», завёрнутый в газету «Коррьере делл’Имперо», и положил Абрэхэму на колено.

— Сегодня в пять вечера. Площадь Аруат, у фонтана. Будет итальянский сержант, на нём будет форма пехоты, красная повязка на левом рукаве. Подойдёшь, скажешь по-итальянски: «Da un amico di Adua». Передашь свёрток. Он возьмёт и уйдёт. Ничего больше делать не надо.

Он вытащил из кармана смятые банкноты — двадцать лир.

— Это задаток. Завтра в это же время придёшь сюда, к Хайле, получишь ещё тридцать.

Абрэхэм взял деньги, взвесил их в руке. Банкноты были настоящие, хрустящие.

— А что в свёртке?

— Не важно. Главное — передай и уйди. И не оглядывайся.

Человек встал и исчез в толпе так же быстро, как появился.

Абрэхэм остался сидеть. Сердце стучало сильнее. Он спрятал свёрток в карман габби, рядом с деньгами за кофе. Потом пошёл за Хайле.

Тот считал мешки, не поднимая глаз.

— Не спрашивай, — сказал он тихо. — Просто сделай, как сказали. И не говори никому. Ни матери, ни братьям.

Абрэхэм кивнул.

До пяти оставалось три часа. Он прошёл по рынку, купил матери отрез яркой ткани, брату — тетрадь и карандаш для школы, себе — новые сандалии, потому что старые совсем развалились. Потом сел в тени у мечети, съел инжеру с ватом и выпил стакан тэджа.

В 4:40 он уже стоял у фонтана на площади Аруат.

Площадь была большой, вымощена камнем. В центре стоял фонтан, подарок короля Виктора Эммануила, вода лилась из пасти бронзового льва. Вокруг ходили итальянские солдаты, абиссинские женщины с кувшинами на голове, дети продавали сигареты и спички.

Ровно в пять часов появился сержант.

Он был молодой, лет двадцати пяти, светловолосый, с тонкими усиками. На левом рукаве была красная повязка фельдфебеля. Он курил, опираясь на стенку фонтана, и смотрел по сторонам.

Абрэхэм подошёл вплотную.

— Da un amico di Adua, — сказал он, как учили.

Сержант кивнул, не меняясь в лице. Протянул руку, взял свёрток, сунул во внутренний карман кителя. Ничего не сказал. Просто развернулся и пошёл в сторону казарм за собором Святого Георгия.

Абрэхэм постоял ещё минуту. Солнце садилось, тени стали длинными. Он пошёл обратно на рынок, купил себе ещё стакан тэджа и сел на бордюр.

В свёртке была фотография: тот же сержант, обнимающий полуголую абиссинскую девушку в комнате с итальянским флагом на стене. И письмо на машинке, на итальянском:

«Дорогой сержант Квалья, за 500 лир вы можете устроить так, чтобы патруль 14-й роты в ночь с 3 на 4 июля не вернулся из района Джимма. Деньги получите у того же человека. С уважением, друг из Адувы».

Абрэхэм этого не знал. Он знал только, что двадцать лир уже лежат в кармане, а завтра будет ещё тридцать. Достаточно, чтобы купить лекарство и оплатить доктора на два месяца вперёд.

Он встал, отряхнул пыль с габби и пошёл искать ночлег у дальнего родственника в квартале Сиддист Кило. Завтра он вернётся на рынок, получит остаток денег и тронется в обратный путь.

Абрэхэм шёл по улице, и в голове у него крутилась одна мысль: отец дождётся лекарства. А остальное — не его забота.

30 июня 1937 года. Мадрид — Карабанчель — дорога на Валенсию.

Долорес Ибаррури проснулась в пять утра от далёкого гула артиллерии. Гул был привычным, но сегодня он звучал ближе, чем вчера: националисты снова давили на Усерскую дугу. Она полежала ещё минуту на узкой железной кровати в комнате без окон, в подвале дома номер 17 по улице Хенераль-Рикардос, потом встала, надела тёмно-синюю юбку и белую блузку и повязала на шее красный платок. В зеркале отразилось лицо, которое она сама уже плохо узнавала: скулы стали острее, под глазами залегли тёмные круги, губы потрескались от жары и пыли. Она провела ладонью по волосам, собранным в тугой узел, и вышла в коридор.

Внизу её ждали трое. Капитан Анхель Пестанья, командир роты охраны, курил у двери, прислонившись к косяку. Рядом стояли солдаты — Хосе Мария Корраль и совсем молодой, девятнадцатилетний Мануэль Гарсия по прозвищу Эль Чато, потому что нос у него был приплюснутый ещё с детства. Все трое были в форме народной армии, но без знаков различия: сегодня они ехали не как военные, а как «делегация профсоюза рабочих Мадрида».

— Доброе утро, товарищ Пасионария, — сказал Пестанья и выбросил окурок. — Машина готова. «Ситроен» чёрный, номера валенсийские, все документы в порядке.

— Поехали, — коротко ответила Долорес.

Они вышли во двор. Утро было жарким, хотя солнце только-только поднялось над крышами. По улице тянулись женщины с кувшинами — очередь за водой начиналась в четыре. Кто-то узнал её и поднял кулак. Она ответила тем же жестом ответила, не останавливаясь.

Машина стояла у ворот: старый «Ситроен» с потрескавшейся краской, но мотор работал исправно — механики из 11-й дивизии Листера перебрали его два дня назад. Пестанья сел за руль, Долорес — рядом с ним. Корраль и Эль Чато устроились сзади. В багажнике лежали два автомата, четыре гранаты и ящик с патронами — на случай, если придётся прорываться.