Внезапно мул заржал, телега резко остановилась, и Зевдиту чуть не свалился с мешков. Он выглянул, его глаза расширились, дыхание перехватило.

— Что? — прошипел он, голос дрожал, пальцы сжали узел.

Абебе спрыгнул, наклонился к колесу, его руки копались в пыли.

— Камень застрял, — буркнул он, не глядя на Зевдиту. — Минута, и поедем.

Зевдиту оглянулся, вглядываясь в горизонт. Дорога была пустой, но он чувствовал угрозу в каждом шорохе, каждом движении ветра. Он представил, как британцы перекрывают пути, как немцы посылают наёмников. Его пальцы впились в узел, сердце колотилось так, что казалось, оно разорвёт грудь.

В немецком консульстве Вёлькнер вызвал Меконнена, их связного на рынке. Меконнен вошёл и остановился перед майором, чувствуя, как холодный взгляд Вёлькнера пронзает его насквозь.

— Говори, — рявкнул Вёлькнер. — Где Зевдиту? Почему он не доставил письмо?

Меконнен проглотил слюну, его голос дрожал, но он старался держаться.

— Он был утром на рынке, господин. Нёс корзину, как обычно. Я сказал ему, что его ищут британцы и местные. Он… он выглядел напуганным. К миссии не пошёл. Думаю, он сбежал.

Вёлькнер сжал кулаки, его лицо потемнело, глаза сузились.

— Ты сказал ему? — процедил он, шагнув ближе. — Ты, идиот, спугнул его?

Меконнен отступил, его руки поднялись, словно защищаясь.

— Я думал, он должен знать! Он бы пошёл к миссии, и его бы схватили! Я хотел помочь!

Вёлькнер наклонился, его голос стал тише, но от этого ещё более угрожающим.

— Ты дал ему шанс сбежать. Если он заговорит, ты ответишь за это. Куда он мог уйти?

Меконнен пожал плечами, его глаза метались.

— У него родственники в Дебре-Бирхане. Может, туда. Он говорил о них как-то, когда был пьян.

Вёлькнер повернулся к карте, его пальцы пробежались по дороге к Дебре-Бирхану.

— Дебре-Бирхан, — пробормотал он. — Ханс! — крикнул он Дитриху, который вошёл, поправляя очки. — Отправь людей на дорогу к Дебре-Бирхану. Проверь все телеги, всех торговцев. Обыщи его лавку — письмо должно быть там. И найди его, пока он не натворил дел.

Дитрих кивнул и выбежал. Вёлькнер посмотрел на Меконнена.

— А ты, — сказал он, — следи за рынком. Расспроси всех, кто знал Зевдиту. Если услышишь что-то, доложишь сразу. И молись, чтобы мы его нашли, иначе твоя жизнь ничего не будет стоить.

Меконнен кивнул и исчез, словно тень.

Брукс и два британских агента, переодетых в местную одежду, подошли к лавке Зевдиту. Йоханнес закрывал ставни. Брукс заметил его страх и шагнул ближе.

— Где твой хозяин? — спросил он, глядя прямо в глаза мальчишке.

Йоханнес занервничал, его пальцы впились в деревянную раму ставни.

— Болен. Ушёл домой, — пробормотал он, отводя взгляд.

Брукс улыбнулся, но в его улыбке не было тепла.

— Не ври, парень. Где он?

Йоханнес покачал головой, его голос дрожал.

— Не знаю, сэр. Ушёл утром. Сказал, что болен.

Брукс кивнул одному из агентов, который протиснулся в лавку. Через минуту он вернулся, держа корзину с тканями. Его пальцы вытащили запечатанный конверт, скрытый под яркими полотнами.

— Письмо, сэр, — сказал агент, передавая конверт Бруксу. — Инструкции по выкупу. Склад, полночь, «Тень орла».

Брукс вскрыл конверт, его глаза пробежали по напечатанным строкам. Он сжал бумагу, его лицо напряглось.

— Он хотел доставить это, но сбежал, — сказал он. — Обыщите лавку. Проверьте всё — тайники, бумаги, всё, что может дать след. И отправьте людей на дороги из города. Он не ушёл далеко.

Агент кивнул и вернулся в лавку, а Брукс повернулся к другому.

— Найдите местных, кто знал Зевдиту. Расспросите торговцев, возниц. Он не мог исчезнуть бесследно.

Телега Зевдиту катилась дальше, пыль оседала на его одежде. Он сжимал узел, пальцы впивались в ткань, сердце колотилось. Дорога вилась между холмами, где сухая трава шелестела под ветром, а редкие акации отбрасывали длинные тени, похожие на когти. Зевдиту оглядывался, каждый шорох заставлял его вздрагивать. Дебре-Бирхан был впереди, его хижины и пыльные улочки манили обещанием укрытия, но он понимал, что он лишь пешка на шахматной доске, где каждый ход мог стоить ему жизни.

8 мая 1936 года, Токио.

Тёплый майский вечер окутывал Гинзу мягким светом фонарей, их отблески дрожали на сухой мостовой, усыпанной редкими лепестками сакуры, занесёнными ветром с дальних деревьев. Улицы бурлили жизнью: рикши сновали между пешеходами, их колёса поскрипывали на гравии, уличные торговцы выкрикивали цены на жареные каштаны, свежие устрицы и сладкие бобы в сиропе, а из крохотных баров доносились звуки сямисэна, звонкий смех и приглушённый гомон. Над рекой Сумидой висел лёгкий туман. Неоновая вывеска чайного дома «Сакура-но-хана» отражалась в тёмной воде, её алые и золотые буквы мерцали, словно звёзды в безоблачном небе.

Танака стоял у моста, ведущего к Гинзе, в лёгком тёмном костюме, сшитом в ателье Асакусы. Жаркий воздух лип к коже, рубашка пропиталась потом, но он старался не обращать на это внимания. В руках он сжимал свёрток, завёрнутый в простую коричневую бумагу, внутри которого лежала записка, составленная за последние недели с особой тщательностью. Это был его второй шанс убедить Акико, и он знал: третьего может не быть.

Танака не видел её с той напряжённой встречи у храма три недели назад. Тогда её холодный отказ и гневный взгляд заставили его сомневаться, прочла ли она первую записку или просто сожгла её, как обещала. Но вчера через связного — пожилого торговца рыбой, прячущего сообщения в корзинах с макрелью, — пришёл сигнал: Акико согласилась встретиться. Не в чайном доме, где её могли заметить агенты Кэмпэйтай, а в маленьком саке-баре «Идзуми» в переулке, в двух кварталах от Гинзы. Это место было неприметным: деревянная вывеска с облупившейся краской покачивалась на ржавых цепях, узкие окна, затянутые рисовой бумагой, пропускали тусклый свет, а запах жареного кальмара и соевого соуса пропитал всё вокруг. Танака знал, что выбор не случаен — Акико была осторожна, и это место, скрытое в тени Гинзы, было идеальным для тайной встречи.

Он пришёл раньше, заняв столик в углу, подальше от входа и любопытных глаз. Бар был полон: несколько рабочих в потрёпанных кепках пили саке и громко спорили о ценах, пара купцов в строгих кимоно обсуждала поставки шёлка, а одинокий старик у стойки листал потрёпанный журнал, потягивая саке из маленькой чашки. Танака заказал саке, но едва притронулся к нему, делая вид, что пьёт, чтобы не привлекать внимания. Его глаза скользили по залу, выискивая подозрительные фигуры. Кэмпэйтай могли быть повсюду: бармен, слишком медленно вытирающий бокалы, посетитель, читающий одну страницу газеты дольше обычного, или женщина в углу, чьё кимоно было слишком дорогим для этого заведения. Танака поправил воротник рубашки, чувствуя, как пот стекает по спине, и крепче сжал свёрток на коленях, его углы уже помялись от напряжённых пальцев.

Когда Акико вошла, зал словно затих. Она была одета скромнее, чем в чайном доме: тёмно-зелёное кимоно с узором из листьев клёна, без вычурных украшений, и простой зонтик, сложенный в руке, словно случайный аксессуар. Её волосы были убраны в низкий пучок, заколотый деревянной шпилькой, а лицо без макияжа выглядело моложе, но её глаза выдавали напряжение. Она заметила Танаку сразу, но не подошла, а остановилась у стойки, заказав кружку ячменного чая. Взяв кружку, Акико направилась к его столику.

— Господин Танака, — сказала она, садясь напротив и ставя кружку на стол. — Вы упрямы, как вода, что точит камень. Я думала, после встречи в храме вы оставите меня в покое.

Танака слегка улыбнулся, стараясь скрыть, как сильно бьётся его сердце. Он заметил, как её пальцы, державшие кружку, чуть дрожали, выдавая волнение, несмотря на спокойный тон.

— Я не могу позволить себе отступить, госпожа Акико, — ответил он тихо, наклоняясь чуть ближе, чтобы их не услышали. — Слишком многое поставлено на карту. Япония на краю пропасти, и вы это знаете не хуже меня.