— Генерал, держитесь! — крикнул Шульце, его голос дрожал от ярости и отчаяния. Он зажал рану куском ткани, но кровь просачивалась сквозь пальцы.

Фон Кляйст, тяжело дыша, посмотрел на Шульце. Его лицо побледнело, губы посинели, но он попытался говорить, его голос был едва слышен.

— Курт… слишком поздно, — прохрипел он. — Уходите… доложите Берлину…

Шульце стиснул зубы, его руки дрожали, пока он пытался остановить кровь, но жизнь быстро покидала генерала. Сверху доносились звуки боя — пулемёт на чердаке замолк, но винтовочные выстрелы и крики продолжались. Испанцы и немцы теснили оставшихся охранников, но время утекало. Фон Кляйст сжал руку Шульце, его пальцы были холодными и слабыми.

— Исполняй приказ, — прошептал он.

Его голова откинулась назад, глаза закрылись, и дыхание остановилось. Шульце замер. Он закрыл глаза фон Кляйста и встал.

— Забираем его тело, — скомандовал он Краусу, Хельмуту и Вольфу. — Он не останется тут.

Наверху бой подходил к концу. Испанцы Веласкеса добили пулемётчиков на чердаке, но потеряли четверых: Пабло получил пулю в бедро, Хуан истекал кровью от раны в плече, а двое других лежали мёртвыми у входа, их тела были изрешечены пулями. Немцы потеряли Фрица и Отто, ещё трое были ранены, включая Гюнтера, чья рука висела плетью.

Отряд, неся раненых и тело фон Кляйста, выбрался из фермы и скрылся в оливковой роще. Шульце шёл последним, сжимая Luger, его взгляд был прикован к горящему зданию. Поражение жгло его сильнее, чем пуля, оцарапавшая его предплечье, оставив рваную рану, из которой сочилась кровь. Он знал, что смерть фон Кляйста станет ударом для националистов и Германии, но он поклялся себе, что отомстит. Каждый шаг отдавался болью в его груди, но он не позволял себе остановиться.

Вскоре отряд добрался до оврага, где их ждали два грузовика, спрятанные под маскировочными сетями. Раненых погрузили в кузов, тело фон Кляйста укрыли плащом.

К утру новость о гибели фон Кляйста дошла до ставки Франко в Бургосе. Генералиссимус, узнав о провале, разбил чернильницу о стол, проклиная республиканцев. В Берлине Гитлер, получив донесение от Абвера, пришёл в бешенство. Он швырнул телефонную трубку, крича, что смерть фон Кляйста — это личное оскорбление для Германии. Он приказал удвоить поставки танков, самолётов и инструкторов националистам.

Кастилия продолжала гореть в огне войны. Пыльные дороги, оливковые рощи и каменистые поля стали свидетелями ещё одной битвы.

На окраине Берлина, в районе Лихтенберг, где фонари едва светили, стояло заброшенное здание — старый склад, давно покинутый угольной компанией. Его окна были разбиты, стены облупились, а ветер свистел сквозь щели. Внутри, за кучей гнилых ящиков, горела свеча, её слабый свет падал на потрёпанный стол, покрытый пылью и ржавчиной.

Двое мужчин в тёмных шинелях стояли у стола. Их лица терялись в полумраке, но пуговицы на мундирах поблёскивали в свете свечи. Они говорили тихо, чтобы голоса не выдали их.

— Фон Кляйст мёртв, — сказал первый, его голос был низким, с лёгкой хрипотцой. Он постучал пальцем по столу. — Испания его прикончила. Источник подтвердил: республиканцы добили его на ферме.

Второй, чуть выше ростом, скрестил руки. Он кивнул резко, будто давно ждал этих слов.

— Значит, пора, — ответил он холодно, но с ноткой возбуждения. — Следующие готовы?

Первый кивнул, его рука скользнула к карману шинели, где лежала сложенная бумага, но он не стал её доставать.

— Готовы. Все проверены, все знают, что на кону. Но нужно спешить. Если Гитлер узнает раньше…

— Не узнает, — оборвал второй. — Мы всё контролируем.

Первый сжал край стола, пальцы напряглись. Он знал, что их план — это риск, где ошибка равна смерти.

— Твои люди не подведут? — спросил он. — Один промах, и мы в подвалах гестапо.

Второй усмехнулся.

— Мои люди знают своё дело. Фон Кляйст был частью старого порядка, и он поплатился. Теперь очередь других.

Первый кивнул. План был опасен, и предательство могло всё разрушить.

— Тогда начинаем, — сказал он. — Завтра я передам список через связного. Никто не должен знать о нашей встрече.

Второй кивнул. Он шагнул к выходу, но остановился.

— Если нас раскроют, — сказал он, не оборачиваясь, — не должно всплыть никаких следов. Никаких имён.

— Согласен, — ответил первый твёрдо. — Но мы не провалимся. Слишком многое поставлено на кон.

Второй ушёл. Первый остался у стола, глядя на свечу. В голове крутились имена из списка — те, кто должен стать следующими. Каждая смерть приближала их к цели или к гибели.

Свеча догорела, и комната погрузилась в темноту. Берлин спал, не зная о заговоре, что зрел на его окраинах.

Рассвет над холмами Аддис-Абебы окрасил небо в багровые и янтарные тона. Солдаты медленно пробуждались, их бормотание сливалось с лязгом оружия и ржанием мулов, но для Йосефа Вольде мир казался приглушённым, словно подёрнутым пеленой. Тревога, поселившаяся в нём после разговора в кафе «Селам», сжимала сердце, а предстоящая встреча с императором Хайле Селассие наполняла душу страхом. Он стоял у своей палатки, кутаясь в потрёпанную шамму, пальцы касались кинжала, спрятанного под тканью.

Йосеф знал, что слова человека в сером пиджаке, назвавшегося Алексеем, были ядом — сладким, коварным, проникающим в разум. Император слаб. Рас Касса — истинный Лев Иуды. Предложение русских — оружие, золото, поддержка — могло спасти Абиссинию от итальянских танков и бомб, но за какую цену? Рас Касса заподозрил британскую уловку, но Йосеф не мог избавиться от мысли, что за этими словами кроется нечто большее. Слухи о бегстве Хайле Селассие в Лондон, о его тайных переговорах с британцами уже просачивались в лагерь, отравляя умы солдат. В траншеях шептались, что император всё реже выходит к народу, что его речи о сопротивлении становятся тише, а взгляд — отстранённым. Йосеф чувствовал себя пешкой в игре, правил которой не понимал, но отступать было некуда. Долг перед Расом Кассой и Абиссинией требовал действий, даже если это означало шагнуть в пасть льва.

Рас Касса вышел из своей палатки. Его высокая фигура в белой шамме, расшитой золотыми нитями, выделялась на фоне выцветших палаток. Полководец остановился, взгляд скользнул по лагерю, где солдаты разводили костры, чинили винтовки и переговаривались. Но Йосеф знал: мысли Раса Кассы были далеко. Его широкие плечи, казалось, несли не только тяжесть войны, но и бремя выбора, который мог стать роковым.

— Йосеф, — сказал Рас Касса. — Ты готов?

Йосеф кивнул, хотя желудок скрутило от напряжения.

— Да, мой господин. Лошади?

— Готовы, — ответил Рас Касса, указывая на двух крепких коней, стоявших у края лагеря. Их гривы развевались на ветру, копыта нетерпеливо били по сухой земле, поднимая облачка пыли. — Едем вдвоём. Никто не должен знать об этом разговоре.

Йосеф почувствовал, как сердце забилось быстрее. Только они двое? Это означало, что Рас Касса доверяет ему больше, чем другим, но также и то, что бремя их миссии ляжет только на их плечи. Они оседлали коней и двинулись по узкой тропе, ведущей к Аддис-Абебе. Путь вилял между колючими акациями, чьи ветви цеплялись за шамму Йосефа, словно пытаясь удержать его. Город проступал на горизонте, его купола и шпили сверкали в лучах восходящего солнца, но для Йосефа он казался не убежищем, а лабиринтом, полным ловушек. Он ехал позади Раса Кассы, чья широкая спина казалась символом силы, но золотые нити на его шамме словно намекали на бремя власти, которое могло стать неподъёмным.

Когда они спустились с последнего холма, Аддис-Абеба раскинулась перед ними, её улицы бурлили жизнью, несмотря на ранний час. Базары уже оживали: торговцы выкрикивали цены на зерно, специи и ткани, их голоса сливались в гул. Телеги скрипели под тяжестью мешков, запряжённые мулы упрямо тащили их по булыжникам, а мальчишки сновали между прилавками, предлагая воду, фрукты или мелкие безделушки. Женщины в ярких платках несли корзины с инджерой. Йосеф ехал молча, его глаза шарили по толпе, выискивая серый пиджак, бледное лицо, аккуратную бородку. Но Алексея не было. Зато он заметил, как несколько солдат у лотка с манго бросили на них быстрые взгляды и тут же отвернулись, словно боясь быть замеченными. Один из них, молодой парень с перевязанной рукой, уронил манго и поспешно скрылся в толпе, его движения были слишком резкими, чтобы казаться случайными. Йосеф сильнее сжал поводья, чувствуя, как кинжал под шаммой слегка оттягивает пояс, напоминая о его уязвимости.