Миякэ кивнул коротко и ушёл по боковой дорожке, быстро смешавшись с гуляющими. Кэндзи остался стоять, глядя ему вслед. Мужчина исчез за поворотом, не оглядываясь.

Кэндзи постоял минуту, потом сел на ближайшую скамейку. Информация крутилась в голове, вызывая замешательство. Депутат парламента подошёл сам, в парке, с такими откровениями. Насколько можно этому верить? Миякэ выглядел искренним, говорил уверённо, но в политике все умели играть нужные роли. Может, это провокация? Кто-то проверяет реакцию журналистов на подобные слухи? Или настоящий источник, рискующий ради правды?

Он встал и пошёл дальше по парку, но теперь прогулка потеряла прежнюю лёгкость. Мысли путались. Слова о провокации с СССР звучали серьёзно — если Накамура планирует конфликт на севере, чтобы потом просить помощи у США, это меняло всю картину. Япония только-только вышла из напряжения с милитаристами, вернула Маньчжурию Китаю, подписывала договоры. А теперь такое?

Кэндзи прошёл к пруду, сел на другую скамейку и смотрел на воду. Утки плавали спокойно, дети бросали им хлеб. Тепло всё ещё обволакивало, люди вокруг улыбались, наслаждались днём. Он подумал о Такаси — тот намекал на хитрость Накамуры, на чистки, на антисоветский курс. Теперь это дополнялось: уже не просто репрессии внутри, а внешний конфликт для укрепления союза с Америкой.

Что делать с этой информацией? Опубликовать нельзя — без доказательств это будет сенсацией без оснований, и газета пострадает. Передать куратору? Возможно, но нужно проверить. Миякэ мог быть подставным, чтобы вывести его на связь с советской разведкой. Или искренним оппозиционером, ищущим союзников в прессе.

Кэндзи встал, решив, что хватит гулять. Он направился к выходу из парка, всё ещё обдумывая встречу. Улицы за парком были полны людей: велосипедисты, пешеходы, торговцы фруктами. Он сел в трамвай до редакции, решил заехать сейчас, разобрать бумаги, чтобы отвлечься.

Редакция в воскресенье была почти пустой. Несколько сотрудников дежурили, кто-то дописывал статьи, которые не успел закончить, но большинство было дома. Кэндзи поднялся в свой кабинет, сел за стол и разложил стопки материалов. Статьи о экономическом росте, отчёты о урожае, письма от читателей. Он работал быстро: сортировал, делал пометки, откладывал важное. Мысли о Миякэ периодически возвращались. Редкое имя — Миякэ Сигэру. Можно проверить в архивах, кто он такой, какие речи вёл в парламенте.

Через пару часов кабинет наполнился вечерним светом. Кэндзи отложил перо и потянулся. Разобрал всё необходимое, теперь в понедельник всё пройдёт гладко. Он собрал вещи, вышел на улицу. Солнце садилось, воздух немного остыл, но было всё ещё тепло. Люди возвращались с прогулок, неся пакеты или держа детей за руки.

Дома Кэндзи приготовил простой ужин — рис с рыбой, овощи, налил чай. Съел всё за низким столиком, глядя в окно. Квартира была тихой, как всегда. Он принял ванну, надел юкату и лёг на футон очень рано. Лежа в полумраке, он снова перебирал разговор. Доверять или нет? Информация совпадала с намёками Такаси — Накамура играет в сложную игру, маскируя планы под реформы.

Кэндзи решил подождать. Он соберёт больше деталей, почитает иностранные газеты. Если провокация реальна, значит, признаки появятся уже очень скоро. А пока надо наблюдать, не выдавая себя. Сон пришёл не сразу, но постепенно его мысли утихли. Завтра будет новый день, полный обычных дел.

Вторник, 5 октября 1937 года, выдался прохладным и ясным. Осень в Нью-Йорке вступила в свои права: листья на деревьях вдоль улиц Бруклина приобрели золотистые и красноватые оттенки, воздух стал свежим, с лёгким привкусом дыма от печей в домах. Джейкоб Миллер проснулся рано, около семи утра, когда первые лучи солнца пробрались сквозь занавески и осветили его скромную квартиру. Он полежал минуту-другую в постели, потом встал, прошёл в ванную и умылся прохладной водой.

На кухне он поставил кофейник на газовую конфорку, насыпал молотого кофе и залил кипятком. Пока напиток заваривался, достал из шкафа хлеб, отрезал пару ломтей и намазал маслом. Завтрак прошёл неспешно за столом у окна: Джейкоб смотрел на улицу, где уже начиналось движение — грузовики с доставками, женщины с сумками, направляющиеся на рынок, дети, бегущие в школу. Допив чашку, он вымыл посуду, взял портфель с необходимыми вещами и вышел из квартиры около девяти часов.

Метро в этот час было заполнено рабочими и служащими, едущими в Манхэттен. Джейкоб сел в вагон, поставил портфель на колени и смотрел в окно на мелькающие станции. Он сделал пересадку на центральной платформе, где толпа текла непрерывным потоком, и перешёл на линию, ведущую в Бронкс. Поезд выехал на эстакаду, открывая вид на реку и мосты, потом нырнул в туннель и вскоре остановился на нужной станции в южной части Бронкса.

Выйдя на улицу, Джейкоб вдохнул свежий воздух. Здесь, подальше от центра, кварталы были спокойнее: ряды кирпичных домов, небольшие магазины на первых этажах, парки с аллеями и скамейками. Он прошёл несколько кварталов пешком, ориентируясь по знакомому маршруту. Небольшой парк, куда он направлялся, располагался между двумя широкими проспектами — зелёный островок с старыми дубами и клёнами, газонами и гравийными дорожками. Вход был через кованую ограду, с табличкой «Van Cortlandt Park» у ворот, хотя это была лишь малая часть большого парка.

Джейкоб взглянул на часы — стрелки показывали без четверти одиннадцать. Он вошёл в парк и пошёл по главной аллее, усыпанной опавшими листьями. Утро было тихим: несколько пенсионеров прогуливались с собаками, мать с коляской сидела на скамейке, читающий газету мужчина в пальто кивнул прохожему. Листья шуршали под ногами, солнце пробивалось сквозь кроны, отбрасывая пятна света на дорожку. Джейкоб шёл неспешно, держа портфель в руке, иногда останавливаясь, чтобы посмотреть на пруд в стороне или на группу детей, играющих в мяч на лужайке.

Ровно в одиннадцать он подошёл к той аллее, где стояла нужная скамейка — деревянная, покрашенная в зелёный цвет, под большим клёном с пожелтевшими листьями. На ней сидела женщина в тёмном пальто и шляпке с вуалью, с небольшой сумочкой на коленях. Она держала в руках книгу, но страницы не перелистывала. Когда Джейкоб приблизился, она подняла голову, встретила его взгляд на мгновение и встала. Не сказав ни слова, она поставила рядом с собой на скамейку коричневый бумажный пакет средних размеров, завязанный бечёвкой, и пошла в противоположную сторону по аллее. Вскоре она скрылась за поворотом дорожки.

Джейкоб сел на скамейку, подождал минуту, глядя вокруг — всё было спокойно, никто не обращал внимания. Потом он взял пакет, положил его в свой портфель и встал. Пошёл в другую сторону, по боковой аллее, ведущей к выходу на соседнюю улицу. Он вышел из парка через другие ворота, прошёл квартал до станции метро и спустился на платформу.

Поезд в Квинс пришёл быстро. Джейкоб сел у окна, портфель поставил рядом. Вагоны были не слишком заполнены — рабочий день был в разгаре. Поезд проехал через Манхэттен, потом выехал на эстакаду над рекой, открывая вид на воду и корабли внизу. Квинс встретил его широкими улицами и одноэтажными домами, фабриками и складами вдоль железной дороги. Он вышел на станции в жилом районе, где кварталы состояли из старых деревянных домов с верандами и небольшими садами.

От станции до нужного места было недалеко — десять минут пешком по тихой улочке с рядами похожих домиков. Старый домик стоял в конце квартала: одноэтажный, с облупившейся краской на фасаде, крыльцом и небольшим участком перед ним, заросшим травой. Окна были закрыты ставнями, дверь заперта. Джейкоб достал из кармана связку с одним старым медным ключом, вставил в замок и повернул. Дверь открылась с лёгким скрипом.

Внутри домик был пустым и пыльным: мебель стояла на месте, но покрытая чехлами, полы деревянные, с коврами в углах. Он прошёл в зал — просторную комнату с камином и несколькими предметами мебели. Комод стоял у стены напротив окна — тяжёлый, дубовый, с ящиками и бронзовыми ручками. Джейкоб поставил портфель на пол, подошёл к комоду и отодвинул его в сторону. Мебель поддалась с усилием, открыв участок стены за ней.