Вэй, прибывший через несколько минут, хромал, его рука была наскоро перевязана куском ткани. Он отдал честь: — Господин, все нападавшие уничтожены. Мы потеряли четырнадцать солдат. Подмена машины спасла вас.

Чан Кайши сжал кулаки:

— Кто-то выдал маршрут. Найдите предателя, капитан. Я хочу его имя к утру.

Лю сказал:

— Надо оцепить Нанкин. Они могут ударить снова.

Чан Кайши кивнул, вытирая кровь со щеки рукавом.

— Поднять гарнизон. Закрыть все выезды. Каждого подозреваемого — на допрос. Никто не должен уйти.

Чан Кайши стоял неподвижно, глядя на дым, поднимавшийся над городом. Покушение провалилось, но враги показали свою силу. Их дерзость, их слаженность, их готовность умереть говорили о том, что это не последняя атака. Борьба за будущее Китая, которое он пытался удержать в своих руках, становилась все ожесточеннее. Он знал: предатель где-то рядом, и его тень падала на каждого, кто стоял в этом дворе.

Вэй, сжимая «Маузер», повернулся к своим людям:

— Обыскать тела нападавших! Проверить их оружие, одежду, все! Найдите хоть что-то, что укажет на заказчиков!

Солдаты принялись за работу, переворачивая тела, собирая автоматы и патроны. Один из них поднял пустой магазин от «Томпсона», другой нашел клочок бумаги в кармане нападавшего, но иероглифы на нем были размыты кровью. Вэй смотрел на это, понимая, что ответы будут нелегкими. Нападавшие были местными — их одежда, их оружие, их манера боя говорили о том, что они знали город, знали его улицы и привычки. Но кто их направил, оставалось загадкой.

Чан Кайши, стоя у ворот гарнизона, бросил взгляд на Лю.

— Майор, подготовьте отчет для штаба. И напишите в Пекин — пусть усилят гарнизоны.

Лю кивнул, его пальцы все еще дрожали, когда он открывал портфель.

— Да, господин. Я начну немедленно.

Гао, прислонившись к стене, перевязывал плечо куском ткани, оторванным от мундира. Его пистолет лежал рядом, пустой магазин валялся на земле.

— Они были готовы умереть, — сказал он тихо. — Это не просто бандиты.

Чан Кайши не ответил, но его взгляд стал тяжелее. Он повернулся к Вэю:

— Капитан, вы отвечаете за город. Если есть предатель, он не должен увидеть завтрашний день.

Вэй кивнул, его рука сжала рукоять «Маузера».

— Будет сделано.

Гарнизон ожил: солдаты выстраивались в колонны, офицеры выкрикивали приказы, лошади ржали, когда их выводили из конюшен. Нанкин превращался в крепость — ворота закрывались, патрули выходили на улицы, а дозорные занимали крыши. Дым над рынком все еще поднимался, его черные клубы растворялись в сером небе. Улица, где произошла атака, была оцеплена: солдаты и полицейские собирали тела, тушили пожары, разгребали обломки. Торговцы, уцелевшие в бойне, плакали над разбитыми лотками, дети искали родителей, а раненые стонали, пока медики перевязывали их раны.

Чан Кайши стоял у ворот гарнизона и смотрел на город. Его щека саднила, но он не чувствовал боли. Он думал о тех, кто организовал это — о тех, кто двигал нападавших, как марионеток. Они были пешками, но за ними стоял кто-то другой, кто знал его маршрут, знал кортеж, знал, как ударить. Он сжал кулак, его пальцы побелели. Враг был близко, ближе, чем он думал, и эта мысль жгла сильнее, чем царапина на щеке.

Чан Кайши знал: это только начало. Враги, стоявшие за этим покушением, не остановятся, пока не добьются своего. Но он не собирался сдаваться. Китай, который он строил, должен был выстоять, даже если для этого придется пролить кровь, в том числе свою.

Полдень заливал Аддис-Абебу жарким светом, но в узких улочках, ведущих к кафе «Селам», царила прохлада, пропитанная запахом свежесваренного кофе и лёгкого дыма от жаровен. Город жил в напряжении: победа над итальянцами в долине две недели назад всё ещё вдохновляла, но слухи о новом наступлении и колебаниях императора Хайле Селассие вселяли неуверенность. Кафе «Селам», стоявшее на углу улицы, вымощенной булыжником, было скромным убежищем от суеты базара. Деревянная вывеска с выцветшей надписью, потрескавшаяся от солнца, покачивалась на ржавых цепях, скрипя на ветру. За мутными стёклами окон, покрытых тонким слоем пыли, мелькали силуэты посетителей.

Внутрь вошёл человек в потрёпанной шамме, наброшенной на худые плечи. Его звали Йосеф Вольде, абиссинец с худощавым лицом, на котором годы войны оставили морщины, не соответствующие его тридцати пяти годам. Его глаза, тёмные и внимательные, скользили по окружающему миру, подмечая каждую мелочь: от трещины в стене до взгляда прохожего. Йосеф был помощником Раса Кассы, но не из тех, кто красовался на передовой с винтовкой наперевес. Он предпочитал оставаться в тени: доставлял сообщения, договаривался о поставках через порты Джибути, иногда передавал слова императора или, как сегодня, становился посредником в делах, о которых лучше молчать. Его кинжал, спрятанный под складками шаммы, слегка оттягивал пояс, а в кармане лежала записка, переданная утром мальчишкой с базара. Листок был мятым, с неровными буквами, нацарапанными на амхарском: «Кафе „Селам“, полдень. Русский хочет поговорить».

Йосеф остановился у входа, его рука задержалась на дверной ручке. Он глубоко вдохнул, ощутив смесь запахов кофе и жжёного хлеба. Внутри кафе было тесно: деревянные столы, потемневшие от пролитых напитков, стояли неровными рядами, а стулья скрипели под весом посетителей. Хозяин, старик по имени Алемайеху, протирал глиняные чашки за стойкой. Несколько посетителей — двое торговцев в цветастых тюрбанах, переговаривающихся о ценах на зерно, и пара солдат в потрёпанных мундирах, потягивающих кофе, — создавали тихий гомон, который смешивался с треском жаровни в углу.

Йосеф заметил мужчину в дальнем углу, у окна, где тонкие занавески колыхались от сквозняка. Тот был одет в серый пиджак, слишком чистый для пыльных улиц Аддис-Абебы, и пил кофе из маленькой глиняной чашки, держа её с непривычной для местных изящностью. Его лицо, бледное, с острыми скулами и аккуратно подстриженной бородкой, выдавало европейца. Светлые глаза внимательно следили за входом. Йосеф сразу понял: это и есть «русский».

Мужчина поднял взгляд и кивнул, указывая на стул напротив. Йосеф прошёл через зал, чувствуя, как взгляды солдат и торговцев скользят по нему, словно проверяя, не несёт ли он угрозы. Он сел, положив руки на стол, покрытый пятнами от пролитого кофе. Жест был намеренным — показать, что он не вооружён, хотя кинжал под шаммой всё ещё покоился у бедра, его холодная сталь придавала уверенности.

— Ты Йосеф Вольде? — спросил мужчина на амхарском с лёгким акцентом, который мог принадлежать русскому, но звучал слишком отточенным, почти искусственным, словно выученным по книге.

— Да, — ответил Йосеф, его голос был ровным, но глаза внимательно изучали собеседника. Он заметил, как пальцы мужчины слегка сжали чашку, а уголок рта дрогнул в едва заметной улыбке. — А ты кто?

— Зови меня Алексей, — сказал мужчина. — Я от русских. У нас есть предложение для Раса Кассы.

Йосеф слегка наклонился вперёд, его пальцы невольно сжались, касаясь края стола. Он чувствовал, как сердце бьётся быстрее, но лицо оставалось бесстрастным. Он знал, что любое дело за спиной полковника Вяземцева, советского советника, чья суровая решимость скрепляла оборону Абиссинии, пахло предательством. Но долг перед Расом Кассой и любопытство заставили его остаться.

— Рас Касса занят войной, — сказал Йосеф, понизив голос, чтобы слова не долетели до соседних столов. — Если у русских есть что сказать, они говорят через Вяземцева.

Алексей покачал головой.

— Это информация не для Вяземцева. Это только для Раса Кассы.

Йосеф почувствовал, как напряжение сгущается, словно воздух перед грозой. Кафе с его скрипящими стульями и запахом жжёного хлеба вдруг показалось слишком тесным, стены — слишком близкими. Он заметил, как солдат за соседним столом бросил на них быстрый взгляд, но тут же отвернулся, словно боясь быть замеченным. Алемайеху, протирая очередную чашку, казался равнодушным, но Йосеф знал, что старик слышит больше, чем показывает.