Карты продолжали раздавать, но ставки стали меньше, а разговор — длиннее, теплее и совершенно непринуждённым. Официант принёс горячие закуски на большом серебряном подносе: жареные сосиски с баварской горчицей в фарфоровых мисочках, картофельные оладьи с густой деревенской сметаной, гренки с чесноком, плавленым сыром и ветчиной. Рябинин макнул сосиску в горчицу — острую, с целыми зёрнами, — и продолжил рассказывать о манчестерских пабах, где по пятницам собираются рабочие с фабрик, пьют эль из тяжёлых кружек и поют старые песни под аккордеон или скрипку. Войцеховский особенно заинтересовался историей о рождественском гусе, фаршированном яблоками, черносливом и каштанами, и пообещал попробовать приготовить что-то подобное на своей вилле под Варшавой в кругу семьи. К полуночи зал наполнился дымом сигар и ароматом свежесваренного кофе, который официанты разливали из серебряных кофейников в фарфоровые чашечки с золотой каёмкой по краю, с отдельными блюдцами для лимона и сахара в кубиках с серебряными щипцами. Рябинин выиграл ещё пару раздач, проиграл одну на блефе Новака, который показал флеш до короля, но главное — он чувствовал, что вечер удался на все сто: новые знакомые, тёплые, доверительные разговоры, и Варшава открывала перед ним ещё одну свою грань, скрытую от случайных глаз.

Когда часы над камином пробили одиннадцать тридцать, партия в покер плавно перетекла в преферанс, а потом и вовсе затихла: фишки перестали щёлкать по сукну, карты лежали аккуратной стопкой в центре стола, а официанты унесли пустые графины и принесли свежий серебряный чайник с горячим чаем, лимоном, нарезанным тонкими дольками, и сахаром в кубиках. Гости разбрелись по диванам и креслам, кто-то закурил сигару, кто-то перешёл к буфету за последней рюмкой водки или бокалом виски со льдом. Рябинин и Войцеховский остались за столом вдвоём: пан Казимеж аккуратно складывал свои фишки в небольшой кожаный мешочек с инициалами, а Рябинин протирал носовым платком бокал, в котором ещё оставался тёплый осадок коньяка с лёгким ароматом ванили.

Войцеховский откинулся на спинку стула, поправил очки на переносице и посмотрел на Рябинина с лёгкой, тёплой улыбкой, в которой сквозило искреннее расположение.

— Знаете, Виктор, вечер удался на славу, лучше, чем я ожидал. Карты — это, конечно, одно, но настоящая ценность таких встреч — люди за столом. Вы играете честно, блефуете в меру, не жадничаете и, главное, умеете слушать и рассказывать так, что хочется слушать дальше. Это редкость в наше время, когда все спешат и говорят только о делах.

Рябинин улыбнулся в ответ, сложил платок и убрал его в карман, кивнул с благодарностью.

— Спасибо, пан Казимеж. А я скажу так: в Англии говорят, что хороший покер — это не про карты, а про людей за столом, их лица, жесты, слова. Сегодня я увидел Варшаву с другой стороны — не парадную, с приёмами и речами, а живую, тёплую, с запахом дров в камине, коньяка в бокалах и историй, которые рассказывают не для протокола. И мне захотелось узнать её ещё ближе, без спешки, без официоза.

Войцеховский поднял бровь, потом тихо рассмеялся, постучал пальцами по сукну и наклонился чуть ближе, понизив голос, хотя вокруг уже было тихо.

— Отлично сказано, и я полностью согласен. И знаете что? Давайте не будем откладывать это в долгий ящик. Завтра вечером я совершенно свободен — никаких приёмов, никаких бумаг, никаких звонков из министерства. Есть одно место на Старом Мясте, «У Шимона» — маленький подвал в доме шестнадцатого века, но там подают лучший бигос в городе, с копчёным мясом, квашеной капустой и белыми грибами, и наливают водку, которую держат в погребе в специальных бочках. Никаких официантов в бабочках, никаких фишек и карт — только деревянный столик у окна, камин с потрескивающими дровами, пара кружек пива или рюмок водки и разговор до утра, пока не надоест. Приходите в восемь вечера. Я закажу столик на двоих, и мы сможем поговорить по-настоящему, без свидетелей.

Рябинин не колебался ни секунды, протянул руку через стол.

— С огромным удовольствием, пан Казимеж. «У Шимона», восемь вечера. Буду там, без опозданий. И, если можно, без галстуков — чтобы совсем по-домашнему, как старые знакомые.

— Договорились, — Войцеховский крепко пожал руку, и в его глазах мелькнул огонёк предвкушения. — До завтра, Виктор. И не опаздывайте — бигос остывает быстро.

Рябинин встал, надел пальто в вестибюле, где швейцар уже ждал с шляпой в руках, вышел на морозную Сенаторскую улицу. Снег всё ещё падал — тихо, мягко, крупными хлопьями, укрывая следы на тротуаре. Он шёл к отелю пешком, вдыхая холодный, чистый воздух, и знал: завтра будет не просто ужин, а ещё одна дверь, которая откроется в самое сердце Варшавы, в её душу, скрытую за фасадами и официальными улыбками.

Витторио ди Санголетто сидел за столом в своём кабинете, когда в дверь постучали три раза. Он отложил перо и поднял голову.

— Войдите, — произнёс генерал.

Дверь открылась, и вошёл его помощник, лейтенант Марко. Он отдал честь и доложил:

— Господин бригадный генерал, мой информатор Абди только что прибыл и настаивает на личной встрече с вами, утверждая, что дело не терпит отлагательств.

Витторио кивнул и ответил:

— Хорошо, Марко, обыщи его хорошенько, а потом закрой дверь и стой неподалёку. Никого не пускай, пока встреча не закончится. Веди его.

Марко отдал честь ещё раз, повернулся и вышел. Через несколько минут дверь открылась снова, и в кабинет вошёл Абди. Он был в длинной белой рубахе из грубой ткани, заправленной в широкие штаны, с платком на шее и сандалиями, покрытыми пылью от рыночных улиц. Абди остановился у края стола, пока генерал не указал на стул напротив.

— Присаживайтесь, Абди, и рассказывайте без промедления, что привело вас ко мне и почему вам понадобилась встреча лично со мной, — сказал Витторио, указывая на деревянный стул с кожаной обивкой.

Абди медленно присел на стул, положил руки на колени и начал говорить сразу, без лишних церемоний:

— Господин генерал, я являюсь лидером небольшой группы из шести человек, состоящей из местных жителей, и мы тщательно спланировали покушение на полковника Риччарди, которое должно было произойти завтра на рассвете с использованием динамита.

Витторио поднял бровь, когда Абди начал говорить, но не прервал, только кивнул, побуждая продолжать собеседника, и спросил:

— Расскажите подробнее о вашем плане, Абди, включая количество взрывчатки, точное место закладки и роли каждого участника вашей группы, чтобы я мог полностью оценить ситуацию.

Абди кивнул и продолжил, перечисляя детали:

— У нас в распоряжении двенадцать брусков динамита, каждый весом ровно полкилограмма, упакованных в вощёную бумагу с маркировкой итальянской армии, плюс длинные фитили, свитые в мотки, и коробка обычных спичек; машина полковника Риччарди всегда следует по одному и тому же маршруту от его резиденции к главным казармам ровно в семь утра, и на повороте возле старого моста она неизбежно замедляется, чтобы объехать телеги торговцев или избежать выбоин на дороге.

— Откуда у вас такой динамит? — поинтересовался Витторио, беря со стола золотую монету и начиная медленно крутить её между пальцами.

— Мы приобрели его у коррумпированного капитана гарнизона в Дыре-Дауа за золото, и Меконнен лично проверил каждый брусок — они свежие, без дефектов, бумага целая, а фитили дают достаточно времени для безопасного отхода, — ответил Абди, не отводя взгляда.

Витторио кивнул одобрительно и продолжил расспросы:

— Теперь опишите точно роли ваших людей.

Абди выпрямился на стуле и ответил подробно:

— Тесфайе и Хайле займутся поджогом фитилей из укрытия в канаве вдоль дороги; Гетачеу расположится на крыше соседней лавки и подаст сигнал свистком — три коротких звука, если машина полковника выйдет раньше расписания, или два длинных, если приблизится патруль; Бекеле будет толкать телегу со специями по дороге, притворяясь обычным торговцем, чтобы задержать движение при необходимости; Меконнен выроет яму ночью и уложит заряд; а я сам буду координировать все действия, стоя у входа в ближайший переулок и следя за патрулями в округе.