— Зейдлиц, — начал он. — Я наблюдал за тобой. Ты хорош в своём деле — чертовски хорош. Отчёты точные, выдержка железная. Но времена неспокойные, и я не знаю, кому можно доверять.

Ханс почувствовал, как холод пробежал по спине, несмотря на тёплое солнце, светившее сквозь кроны. Он сохранил нейтральное выражение, хотя сердце колотилось так, что казалось, Хансен мог его услышать.

— Спасибо, герр полковник, — сказал он, стараясь говорить ровно, как будто обсуждал погоду.

Хансен выдохнул дым.

— Мне нужны люди, на которых я могу положиться. Смерть Гейдриха всех взбудоражила. Гестапо дышит нам в затылок, роет, ищет предателей. А Канарис… — Он замолчал, взглянув на Ханса, словно проверяя его реакцию. — У Канариса свои планы. Всегда были. Иногда кажется, что он играет в свою игру, а не в ту, которую ждёт фюрер.

Ханс кивнул, стараясь не выдать напряжения, которое сковало его тело.

— Методы адмирала… необычны, но эффективны, — сказал он осторожно, взвешивая каждое слово, как шахматист, обдумывающий ход на доске, где ставкой была жизнь.

Губы Хансена дрогнули, но это не было улыбкой.

— Может быть. Но фюрер требует лояльности, абсолютной преданности. И я не уверен, что все в Абвере это понимают. Слишком много игр, слишком много тайн. Мне нужно знать, кому я могу доверять. — Он сделал паузу, его взгляд впился в Ханса. — Могу я положиться на тебя, Зейдлиц?

— Конечно, герр полковник, — сказал Ханс, выдавливая улыбку, хотя внутри всё сжалось от холода. — Вы можете на меня рассчитывать.

Лицо Хансена смягчилось.

— Я знал, что могу. Ты хороший человек, Зейдлиц. Но держи глаза открытыми. Времена неспокойные, и тот, кто оступится, не поднимется.

Ханс кивнул, чувствуя, как его сердце сжалось. Полковник явно искал трещины в его лояльности, и Ханс знал, что любой неверный ответ может стать роковым.

Они продолжили охоту, но дичь ускользала. К полудню они наткнулись на свежий след — глубокие отпечатки копыт, ведущие к густому подлеску. Хансен снова предложил разделиться, отправив Ханса обойти с фланга, пока он сам двигался вперёд. Лес здесь был почти непроходимым, ветви цеплялись за одежду, а земля под ногами была скользкой. Хансен двигался с уверенностью хищника, его винтовка лежала в руках, как продолжение тела, а его шаги были почти бесшумными.

— Тише, — прошептал Хансен, останавливаясь. Он указал на заросли впереди, где мелькнула тень. — Олень. Готовься.

Ханс занял позицию, прицелившись, но его руки дрожали. Не от холода, не от усталости — от страха, что Хансен знает больше, чем говорит. Олень появился на мгновение — великолепный зверь с ветвистыми рогами, его шкура блестела в лучах солнца, пробивавшихся сквозь кроны. Ханс выдохнул, нажимая на спусковой крючок, но выстрел ушёл в сторону, пуля ударила в дерево, осыпав кору. Олень метнулся в заросли и растворился в лесу.

Хансен хмыкнул, поправляя ремень винтовки на плече.

— Ты сегодня не в форме, Зейдлиц, — сказал он.

— Простите, герр полковник, — ответил Ханс, стараясь говорить спокойно, хотя его сердце всё ещё колотилось. — Рука дрогнула.

Хансен лишь посмотрел на него, его губы слегка изогнулись.

— Ничего, бывает. Главное — не терять голову.

Они остановились для привала у небольшой полянки. Хансен достал из рюкзака хлеб, копчёную колбасу, сыр и флягу с водой, и они сели на поваленное бревно, разделяя скромный обед. Ханс жевал, едва чувствуя вкус, его мысли были заняты Хансеном, чьи слова о лояльности всё ещё звучали в ушах. Полковник рассказывал истории из своей молодости — о службе в военной разведке до прихода национал-социалистов, о старых операциях, когда всё было проще, а враги были яснее. Но каждый его рассказ казался частью проверки, и Ханс чувствовал, как его нервы натянуты до предела.

— Знаешь, Зейдлиц, — начал Хансен, отпивая из фляги, его голос стал тише, почти задушевным. — В нашей работе нет места для сомнений. Гестапо не любит тех, кто колеблется. Они видят предательство в каждом шаге.

Ханс кивнул, чувствуя, как его сердце колотится, словно пытаясь вырваться из груди.

— Но если человек верно служит стране, ему нечего бояться.

Хансен улыбнулся.

— Именно так, Зейдлиц. Именно так. Но жизнь — штука сложная. Иногда приходится делать выбор, ради чего ты действуешь. Ради Германии, ради фюрера… или ради чего-то другого.

Ханс сделал глоток воды, чтобы выиграть время, и ответил, стараясь держать голос ровным:

— Мой долг — служить Германии, герр полковник. И выполнять приказы.

К вечеру, когда солнце окрасило лес в золотисто-янтарные тона, Хансен объявил конец охоте. Они собрали снаряжение, закинули винтовки на плечи и двинулись обратно к машине. Ханс помог загрузить вещи в багажник «Опеля».

Обратная дорога в Берлин прошла в тишине, гул мотора «Опеля» заполнял пустоту. Хансен курил ещё одну сигарету, огонёк её кончика светился в сгущающихся сумерках, как маяк в ночи.

— Хороший день, Зейдлиц, — сказал он, когда они подъехали к городу, его голос был почти дружеским. — Повторим как-нибудь.

— Буду рад, герр полковник, — сказал Ханс. — Спасибо за приглашение.

Хансен высадил его у дома, «Опель» растворился в ночи, оставив лишь запах выхлопа. Ханс стоял на тротуаре. Он взглянул на окна квартиры, где горел одинокий свет, мягкий и тёплый, как надежда. Клара ждала, не ведая об опасности, подступающей с каждым его шагом.

Внутри было тихо, дети уже спали. Клара сидела за кухонным столом, чинила брюки, её пальцы двигались ловко, с привычной грацией. Она подняла глаза, когда Ханс вошёл, её улыбка была мягкой, но с тенью тревоги, которую он замечал всё чаще.

— Ты поздно, — сказала она, откладывая иглу. — Как всё прошло?

Ханс поцеловал её в лоб.

— Утомительно, — сказал он, выдавливая улыбку. — Но свежий воздух пошёл на пользу.

Она посмотрела на него, её глаза изучали его лицо, словно искали правду за его словами.

— Ты выглядишь напряжённым. Всё в порядке?

Ему хотелось рассказать ей всё, сбросить груз тайн, пожиравших его изнутри. Но он не мог.

— Просто устал, — сказал он мягко, касаясь её руки, чувствуя тепло её кожи. — Ничего страшного.

Той ночью, когда Клара спала рядом, её дыхание было тихим и ровным, Ханс лежал без сна, глядя в потолок. Лес, охота, слова Хансена — всё кружилось в его голове. Ханс закрыл глаза, представляя оленя, которого они выслеживали утром — неуловимого, осторожного, всегда идущего на шаг впереди. Он знал, что должен быть таким же. Один неверный шаг, один момент слабости — и охотники сомкнутся вокруг него, а пропасть под ногами станет могилой. Но он должен был выжить.

Тёплый майский вечер в Асакусе был наполнен мягким светом фонарей, чьи отблески танцевали на узких улочках, усыпанных редкими лепестками сакуры, принесёнными ветром. Ароматы цветущего жасмина из маленьких садов смешивались с запахами жареного кальмара и соевого соуса от уличных жаровен, чьи угли уже тлели в наступающей ночи. Акико сидела на втором этаже старого деревянного дома, который служил её конспиративной квартирой. Дом был неприметным: облупившиеся ставни, покосившаяся крыша и заросший сад азалий делали его похожим на многие другие в этом районе. Внутри пахло старым деревом и слабым дымом благовоний, которые она зажгла перед небольшим алтарём. Лампа на низком столе отбрасывала тусклый свет, высвечивая трещины на татами и свёрток, лежавший перед ней. Коричневая бумага, в которую он был завёрнут, уже помялась от её пальцев.

Акико сидела на коленях, её тёмно-зелёное кимоно с узором из листьев клёна слегка сбилось, обнажая тонкое запястье. Она смотрела на свёрток, переданный ей Танакой в саке-баре «Идзуми» несколько дней назад. Её сердце билось сильнее, мысли путались. Она вспоминала его голос — спокойный, но полный отчаяния: «Вы можете остановить это, Акико. Не ради меня, а ради тех, кто ещё жив». Его слова жгли, но страх, холодный и липкий, сковывал её. Она знала, что Кэмпэйтай следят за ней, знала, что любой неверный шаг может привести к допросам в их мрачных подвалах или к худшему исходу. И всё же она решилась на эту встречу. Премьер-министр Хирота Коки должен был прийти сюда, в эту квартиру, выбранную с особой осторожностью, чтобы она могла передать ему записку Танаки.