Солнце клонилось к закату, заливая кабинет золотистым светом. Сергей отложил перо, взгляд скользнул к окну. Москва готовилась к ночи, но его мысли были в Аддис-Абебе, где заброшенный склад хранил тайны европейских разведок. Он чувствовал, что игра только начинается, и каждый ход мог изменить всё.

Воздух конца мая был обманчиво тёплым, словно дразнил обещанием лета, смешиваясь с сырым, землистым ароматом бранденбургских лесов. Ханс фон Зейдлиц сидел на пассажирском сиденье чёрного «Опеля» полковника Хансена, гул мотора едва заглушал напряжение, сжимавшее его грудь, как стальной обруч. Приглашение на охоту пришло неожиданно, с той же небрежной властностью, с какой Хансен месяц назад звал его на пиво в «Золотой орёл» на углу Тиргартена. Ханс согласился — отказаться было немыслимо, — но воспоминания о той берлинской встрече всё ещё жгли его. Колкие вопросы Хансена, его острый, как лезвие, взгляд оставляли ощущение, что каждое слово, каждый жест взвешивается на невидимых весах, и один неверный шаг может стать роковым.

Машина петляла по узким дорогам, окружённым густыми лесами, чья листва горела яркой зеленью под утренним солнцем. Ханс смотрел в окно, замечая, как свет пробивается сквозь ветви, отбрасывая мимолётные тени на приборную панель. Лес был живым, дышал шорохами листвы, скрипом веток и далёкими криками птиц, но мысли Ханса были далеко.

Хансен, ведя машину, выглядел непривычно расслабленным. Его мундир сменили охотничья куртка цвета хаки и крепкие кожаные сапоги.

— Хорошо выбраться из города, не так ли, Зейдлиц? — сказал он. — От Берлина устаёшь. Слишком много глаз, слишком много интриг. Здесь, в лесу, можно вдохнуть полной грудью, почувствовать себя человеком, а не винтиком в машине.

Ханс кивнул, заставляя себя улыбнуться, хотя улыбка вышла натянутой.

— Приятно вдохнуть чистого воздуха, герр полковник. В офисе… напряжённо.

Хансен усмехнулся.

— Напряжённо — это мягко сказано. Гестапо заставляет всех дёргаться. Их трудно винить, но это осложняет нашу работу.

Машина замедлилась, подпрыгивая на ухабах, колёса хрустели по гравию, и вскоре они остановились на небольшой поляне, окружённой соснами и дубами, чьи ветви сплетались над головой, словно зелёный купол. Хансен заглушил мотор. На поляне стоял грубый деревянный стол, на который Ханс положил две винтовки, коробку патронов и термос с кофе, вытащенные из автомобиля.

— Добро пожаловать в наш маленький мир, — сказал Хансен, хлопнув Ханса по плечу. — Посмотрим, так ли ты хорош с винтовкой, как с отчётами.

Ханс выдавил смешок.

— Постараюсь не опозориться, герр полковник.

Они подошли к столу, и Ханс взял винтовку. Хансен повёл его в лес, шагая уверенно, как человек, знающий каждую тропу. Они шли молча, их сапоги хрустели по ковру из опавших листьев и хвои, а воздух был свежим, с лёгкой горчинкой сосновой смолы. Местность была неровной: корни и камни скрывались под слоем мха, заставляя Ханса смотреть под ноги, чтобы не споткнуться. Но его взгляд то и дело возвращался к Хансену, чья фигура в охотничьей куртке казалась частью леса. Солнце пробивалось сквозь кроны, отбрасывая пятна света на землю, и в этом мерцающем полумраке Ханс чувствовал себя уязвимым, словно лес сам наблюдал за ним, выжидая его ошибки.

— Часто охотишься, Зейдлиц? — спросил Хансен.

— Не так часто, как хотелось бы, — ответил Ханс. — Отец брал меня в детстве. Мы выслеживали кабанов, иногда оленей, учились читать следы. Но сейчас работа не оставляет времени. Слишком много бумаг, слишком много отчётов.

Хансен кивнул, его взгляд скользил по деревьям.

— Хороший способ очистить голову, — сказал он. — Здесь только ты, винтовка и добыча. Никакой политики, никаких отчётов. Только инстинкты. В нашей работе это редкость, не находишь? В Берлине каждый шаг под микроскопом.

Ханс кивнул в знак согласия. Они шли в тишине, только листья хрустели под ногами да изредка шуршали мелкие звери в подлеске. Лес становился всё гуще, его кроны закрывали солнце, погружая мир в приглушённый зелёный сумрак. Тени деревьев скользили по земле, создавая узоры, которые казались Хансу отражением его собственных мыслей — запутанных и сумбурных. Он думал о микроплёнке, спрятанной в подкладке костюма, которая лежала там, как свинцовый груз, тянувший его вниз. Вчера он сфотографировал очередную партию документов — планы Абвера по операциям на польской границе, — прокравшись в архив во время обеденного перерыва. Риск был огромным: архив теперь находился под ещё большим контролем, и любой лишний визит мог привлечь внимание.

Ханс вспоминал последнюю шифровку от ОГПУ, спрятанную в потрёпанном издании «Фауста» в его кабинете: «Твоя работа бесценна. Продолжай, но будь осторожен». Лёгкость этих слов контрастировала с тяжестью реальности. Каждый документ, который он фотографировал, каждый сигнал, отправленный в Москву, был шагом по минному полю. Он представлял, как гестапо врывается в его кабинет, как их холодные глаза изучают его, как их вопросы становятся всё острее. Он думал о Кларе, о её мягкой улыбке, о детях, спящих в своих кроватях, и о том, что ради них он должен продолжать, несмотря на страх, который с каждым днём всё сильнее сжимал его сердце.

Хансен вдруг остановился, подняв руку. Ханс замер, его пальцы невольно сжали винтовку, металл которой холодил ладони даже через перчатки. Полковник присел на корточки, указывая на свежие следы в грязи — глубокие, с чёткими отпечатками копыт.

— Олень, — прошептал он, его голос был едва слышен. — Крупный. Молчи и следуй за мной.

Они двигались медленно, следуя за отпечатками через заросли терновника и папоротника, чьи колючие ветви цеплялись за одежду. Сердце Ханса колотилось, не от охоты, а от присутствия Хансена, чья тень казалась длиннее лесных деревьев, нависая над ним, как угроза. Они вышли к небольшой поляне, где следы вели к мелкому ручью, чьи воды блестели под лучами солнца, пробивавшимися сквозь листву. Хансен опустился на колено, изучая землю, его пальцы коснулись примятой травы, словно читая её, как книгу. Затем он махнул Хансу присоединиться.

— Смотри сюда, — сказал он, указывая на потревоженный участок почвы. — Он близко. Ты идёшь налево, я направо.

Ханс кивнул, заняв позицию слева, за поваленным бревном, поросшим мхом и лишайником. Он держал винтовку наготове, прицелившись в сторону зарослей, но его взгляд то и дело возвращался к Хансену. Полковник осматривал деревья.

Минуты тянулись, лес молчал, лишь ручей журчал, да ветер шелестел в кронах. Ханс пытался сосредоточиться, но мысли путались, как тропы в этом лесу. Вдруг — шорох, быстрое движение в кустах. Ханс поднял винтовку, палец замер над спусковым крючком, но он заколебался. Тень была слишком нечёткой, слишком быстрой — то ли олень, то ли просто ветер шевельнул ветки. Он опустил оружие, его дыхание стало прерывистым.

Хансен появился рядом.

— Ты не выстрелил, — сказал он с лёгкой насмешкой, словно ожидал этого.

— Не было чёткой видимости, — ответил Ханс, встретив его взгляд. — Не хотел тратить патрон зря.

Хансен посмотрел на него, его глаза сузились, словно он пытался разглядеть что-то за маской спокойствия Ханса. Затем он кивнул.

— Умно. Терпение — добродетель на охоте. И в нашей работе тоже. Поспешишь — и всё потеряешь.

Они продолжили выслеживать оленя, но тот ускользал. Следы вели через заросли, через низины, где почва была влажной и липкой, цепляясь за сапоги, но дичь оставалась недосягаемой. Ханс шёл вслед за Хансеном, но мысли были далеко. Он представлял, как Хансен внезапно поворачивается к нему, приставляет дуло к его груди и спрашивает: «Кому ты служишь, Зейдлиц?» Эта картина была такой яркой, что он едва не споткнулся о корень, выступавший из земли.

Они остановились у огромного дуба, чьи корни, словно змеи, выползали из земли, покрытые мхом. Хансен прислонился к стволу, закуривая сигарету. Дым поднимался вверх, смешиваясь с запахом хвои и земли, а его глаза, острые, как у ястреба, изучали Ханса.