Она посмотрела на него, её губы дрогнули в едва заметной улыбке, но глаза остались холодными.

— Не благодарите меня, господин Танака, — сказала она, её голос был твёрдым, но с лёгкой насмешкой. — Вы ещё можете пожалеть, что втянули меня в это. Не ищите меня снова, пока я сама не дам знать. И не думайте, что я делаю это ради вас. Если я сделаю это, то ради Кэндзи и тех, кто ещё может вернуться домой.

Она протянула руку и взяла свёрток, её движения были быстрыми, почти незаметными, как у воришки на рынке. Она спрятала его в рукав кимоно с ловкостью, выдающей опыт в подобных делах, и встала. Направившись к выходу, её фигура растворилась в толпе Гинзы.

Танака смотрел ей вслед, чувствуя, как его сердце всё ещё колотится. Он допил саке, его горло обожгло, и положил несколько монет на стол. Бармен, всё ещё медленно вытиравший бокалы, бросил на него взгляд, но Танака не стал задерживаться. Он вышел на улицу, где тёплый воздух пах цветами, жареной рыбой и дымом от жаровен. Река Сумида блестела под луной, её воды отражали огни фонарей и неоновых вывесок, а лепестки сакуры кружились на поверхности, словно крошечные лодки.

Танака направился к переулку, стараясь не оглядываться. Его инстинкты кричали об опасности, но он не видел явных признаков слежки. Мужчина в кимоно у входа в бар, слишком долго смотревший ему вслед, мог быть просто пьяным купцом, но Танака не был уверен. Он ускорил шаг, сворачивая в узкую улочку, где фонари горели реже, а тени были гуще, отбрасывая длинные силуэты на стены домов. Он знал Гинзу как свои пять пальцев и мог раствориться в её лабиринте, если понадобится.

В Асакусе, в конспиративной квартире над лапшичной, он запер дверь и сел на татами, доставая серебряный портсигар. Его пальцы дрожали, когда он зажигал сигарету, и он тихо выругался, пытаясь успокоить нервы. Запах соевого соуса и подгоревшего риса пропитал комнату, смешиваясь с дымом сигареты. Акико взяла записку, но её слова о Кэмпэйтай не давали ему покоя. Если она передумает или если её поймают, их план рухнет, как карточный домик. Он выпустил дым, глядя на тени, танцующие на стене в свете керосиновой лампы. Если Хирота прочтёт, он может пересмотреть планы наступления. Но всё зависело от Акико — и от того, насколько она готова рискнуть.

Акико вышла из саке-бара «Идзуми», и тёплый майский воздух Гинзы обволок её, пропитанный запахами жареного кальмара, угля и цветущей сакуры, чьи лепестки кружились в свете фонарей, словно крошечные призраки. Она поправила рукав кимоно, убедившись, что свёрток Танаки надёжно спрятан, и шагнула в толпу, растворяясь среди прохожих. Её движения были лёгкими, почти танцующими, но глаза оставались насторожёнными, скользя по лицам уличных торговцев, рикш и случайных зевак. Гинза бурлила жизнью: сямисэны звенели из открытых окон баров, торговцы выкрикивали цены на сладкие бобы и свежие устрицы, а колёса рикш поскрипывали на гравии.

Она свернула с главной улицы в узкий переулок, где фонари горели реже, а тени домов сливались в густую пелену. Её дом в Асакусе — старое деревянное здание с покосившейся крышей и маленьким садом, где цвёл жасмин, — был в получасе ходьбы. Обычно она выбирала извилистые пути, чтобы сбить с толку возможных соглядатаев, но сегодня инстинкты кричали об осторожности. Свёрток в рукаве, слова Танаки о войне и Хироте, её собственный страх — всё это давило на неё. Она сжала зонтик, словно он мог защитить, и ускорила шаг, стараясь не оглядываться.

В двадцати шагах позади двигался мужчина в тёмном кимоно, его лицо скрывала тень широкополой шляпы. Он заметил Акико, когда она вышла из бара, и теперь следовал за ней, держась на грани её поля зрения. Его глаза, холодные и внимательные, улавливали каждую деталь: как она поправила волосы, как пальцы нервно сжали зонтик, как она бросила быстрый взгляд назад на перекрёстке. Он знал, что она осторожна, и это усложняло задачу, но он был терпелив.

Переулок стал ещё уже, фонари почти не горели, и только луна отбрасывала слабый свет на мостовую. Акико замедлила шаг, прислушиваясь. Её слух улавливал шорох листьев, скрип телеги вдалеке, приглушённые голоса из окон. Но что-то было не так. Шаги за спиной — едва слышные, но слишком ровные, слишком синхронные с её собственными. Она остановилась, притворившись, что поправляет сандалию, и бросила взгляд назад. Никого. Сжав зонтик сильнее, она свернула в ещё более узкий проход.

Преследователь замедлил шаг, когда Акико остановилась. Он прижался к стене, сливаясь с тенью, и ждал. Его дыхание было ровным, почти неслышным, а рука в кармане сжимала рукоять маленького ножа, спрятанного в складках кимоно. Он достал блокнот и записал: «Переулок у Гинзы, 21:40, проверяет слежку».

Акико вышла на маленькую площадь, где стоял старый храм, окружённый вишнёвыми деревьями. Она остановилась у каменного фонаря, чей тусклый свет отражался в луже. Её лицо в отражении было бледным, глаза выдавали страх и усталость. Она подумала о записке. Что, если Танака прав и Хирота задумается? Но другая часть её сознания шептала: «Он выбросит её, а тебя назовёт предательницей». Сжав губы, она пошла дальше, стараясь дышать ровно.

Преследователь следовал за ней, держась на расстоянии. Он знал Асакусу — её узкие улочки, где дома почти касались друг друга крышами. Он видел, как Акико ускорила шаг, как её плечи напряглись, и понял, что она заподозрила неладное. Он записал: «Храм, 21:50, остановка у фонаря». Он заметил, как она посмотрела в лужу, и улыбнулся уголком губ — её паранойя была предсказуемой.

Акико свернула на улицу, ведущую к её дому. Здесь было тише, только редкие фонари отбрасывали круги света. Шаги за спиной стали почти неслышными, но она чувствовала их, как холодное дыхание на затылке. Она вспомнила, как однажды в чайном доме заметила мужчину, чьи глаза слишком долго задерживались на ней. Он исчез, но теперь каждый взгляд казался угрозой. Остановившись у мостика через канал, она притворилась, что смотрит на отражение луны. Её глаза скользили по теням, выискивая движение. Ничего. Только плеск воды и шелест листьев.

Преследователь остановился за углом у закрытой лавки. Он видел, как Акико смотрит на воду, и знал, что она проверяет слежку. Он записал: «Мост, 22:00, проверяет окружение».

Акико двинулась дальше, её шаги ускорились. Дом был уже близко — двухэтажное здание с маленьким садом азалий. Пот пропитывал кимоно, сердце колотилось. Достав ключ из сумки на поясе, она оглянулась ещё раз. Улица была пуста, только ветер шевелил листья. Она открыла дверь, вошла и заперла её, прислонившись к стене. Дыхание было тяжёлым, но она чувствовала себя в безопасности — хотя бы на миг.

Преследователь остановился в тени напротив дома. Он видел, как зажёгся свет на втором этаже. Он записал: «Дом в Асакусе, 22:15, вошла одна». Запомнив адрес, окна и тропинку к заднему двору, он постоял, прислушиваясь к ночным звукам, и растворился в переулке, словно призрак.

Акико опустилась на татами, руки дрожали. Она достала свёрток и положила его перед собой. Лампа отбрасывала тусклый свет, делая бумагу зловещей. Она боялась открыть его. Что, если Танака солгал? Но его глаза — искренние, полные отчаяния — говорили иное. Подойдя к алтарю, где стояла фотография Кэндзи, она зажгла благовония, и дым поднялся к потолку. «Кэндзи, что мне делать?» — прошептала она, чувствуя, как слёзы жгут глаза.

Акико сидела в темноте, лампа погасла. Закрыв глаза, она представляла Кэндзи, море, ракушку. Но вместо моря видела реку Сумиду — тёмную, холодную — и тени, которые следуют за ней.

10 мая 1936 года

Солнце клонилось к горизонту, заливая равнины Сарагосы золотистым светом. Длинные тени тянулись от разбитых укреплений, а река Эбро текла спокойно, отражая закат и оставаясь равнодушной к следам недавней битвы. Прошёл месяц с тех пор, как республиканцы захватили город, и теперь Сарагоса была под их контролем. Альфахерия, некогда гордый символ националистов, превратилась в руины: стены её были изрешечены снарядами, а дворы завалены обломками. Но война не стихала, и город оставался ключевой точкой. Националисты, хоть и потрёпанные, не сдавались. В воздухе витали слухи о немецких подкреплениях.