Вуд открыл одну из папок, показал предварительный бюджет.

— Комитет получит от меня полное финансирование на первые два года: аренда офиса, зарплаты сотрудникам, типография для миллионов листовок и брошюр. Каталоги «Сирс» этой осенью и следующей весной станут нашим главным каналом распространения идей — вставим цветные страницы с вашими цитатами, мистер Гувер, с картами и таблицами от мистера Тафта. Митинги начнем уже в ноябре — первый в Чикаго на пятнадцать тысяч, потом цепочкой по штатам. Пригласим известных ораторов и ветеранов.

Тафт добавил еще деталей о своей работе.

— В Огайо я организую не менее пятнадцати крупных митингов до конца года и еще больше в 1938-м. На каждом буду выступать сам, приглашать местных лидеров. Радиопередачи сделаю еженедельными. С сенаторами уже есть предварительные договоренности о совместных заявлениях и голосованиях. Комитет станет нашей общей структурой: я — конгрессменское направление, генерал Вуд — массовые акции и финансы, мистер Гувер — стратегия и публичность.

Они говорили до позднего вечера, заказав обед и ужин из комнатного сервиса — стейки, рыбу, десерты. Обсудили союзников, тексты заявлений, график действий. Когда город за окнами зажег огни, трое мужчин пожали руки и разошлись, полные решимости начать большую кампанию за сохранение американского нейтралитета.

Тот же тёплый субботний день продолжался на Парк-авеню. Солнце клонилось к западу, но свет его ещё ярко освещал фасад отеля «Уолдорф-Астория». Высокая башня в стиле ар-деко отбрасывала длинную тень на улицу, а гранит и терракота фасада мягко золотились в лучах. У главного входа, где швейцары в красных ливреях с золотыми галунами открывали двери прибывающим автомобилям, движение не прекращалось ни на минуту. Длинные лимузины подъезжали один за другим, жёлтые такси с шашечками останавливались с коротким сигналом клаксона, грузовики с товарами для ближайших магазинов проезжали мимо.

Среди этой обычной городской суеты стоял мужчина среднего роста в лёгком сером пальто и шляпе с опущенными полями. Он держался в стороне, у края тротуара, прямо напротив главного входа в отель, делая вид, что читает газету «Нью-Йорк Таймс», сложенную в руках так, чтобы заголовки были видны прохожим. Газета была свежей — утренний выпуск с крупными буквами о речи Рузвельта в Чикаго, о биржевых котировках, о ситуации в Европе и Азии, — но он редко поднимал взгляд на страницы. Вместо этого он внимательно наблюдал за вращающимися дверями отеля и за автомобилями, подъезжающими к подъезду.

Первым он заметил Герберта Кларка Гувера. Чёрный «Паккард» с хромированными деталями плавно остановился у тротуара ровно около одиннадцати утра. Шофёр в униформе вышел, обошёл машину и открыл заднюю дверь. Бывший президент вышел, кивнул швейцару, который приветствовал его по имени, и направился к входу широким, уверенным шагом. Мужчина в пальто опустил газету чуть ниже уровня глаз, достал из внутреннего кармана небольшой фотоаппарат — компактный «Лейка» с объективом, который позволял снимать незаметно на расстоянии. Он поднял аппарат к лицу, прицелился через видоискатель и сделал серию снимков подряд: Гувер выходит из машины, Гувер на фоне фасада, Гувер в момент, когда он проходит через вращающиеся двери. Затвор работал почти бесшумно, плёнка продвинулась с лёгким щелчком, и никто вокруг не обратил внимания — ни швейцары, ни прохожие, ни водители. Гувер исчез в ярко освещённом вестибюле, а мужчина снова поднял газету, как будто просто перевернул страницу.

День тянулся медленно. Солнце постепенно перемещалось по небу, тени от небоскрёбов удлинялись и ползли по асфальту. Парк-авеню заполняли потоки машин. Мужчина в пальто не уходил с выбранного места. Он переминался с ноги на ногу, иногда отходил на несколько шагов к ближайшему киоску за пачкой сигарет «Лаки Страйк» или стаканом газированной воды от уличного торговца, но всегда возвращался на ту же точку, откуда открывался лучший обзор на вход.

Около двух часов дня появился Роберт Элкингтон Вуд. Длинный чёрный «Кадиллак» подъехал аккуратно к тротуару и остановился точно у красной ковровой дорожки. Шофёр вышел, открыл дверь. Вуд вышел, обменялся несколькими словами со швейцаром, который явно знал его и помог с небольшим чемоданом, и направился к входу. Мужчина в пальто снова опустил газету, поднял фотоаппарат. Несколько быстрых кадров — профиль Вуда на фоне машины, полный фас у дверей, момент, когда он проходит внутрь. Плёнка продвинулась, аппарат вернулся в карман. Вуд скрылся за стеклянными дверями, а мужчина продолжил наблюдение.

Он ждал дальше. Время шло неспешно. Он прошёлся по кварталу, купил хот-дог у уличного торговца с тележкой — с горчицей и морковкой, — съел его стоя, прислонившись к фонарному столбу в двадцати шагах от отеля. Солнце грело приятно сквозь лёгкое пальто, осенний воздух был чистым. Прохожие сновали мимо.

Около трёх часов дня приехал Роберт Тафт. Чёрный «Шевроле» остановился у входа. Тафт вышел, кивнул швейцару, отказался от помощи с багажом и вошёл в отель. Мужчина в пальто повторил уже отработанную процедуру: газета вниз, аппарат вверх, серия снимков. Тафт на фоне фасада отеля, Тафт у вращающихся дверей, Тафт в профиль на ступенях. Все трое теперь были внутри здания. Мужчина удовлетворённо сложил газету, убрал фотоаппарат в карман и остался на месте, продолжая наблюдать.

Часы тянулись дальше. День плавно переходил в вечер. Солнце село за горизонтом небоскрёбов, небо окрасилось в оранжевые и фиолетовые тона, а потом быстро потемнело. Огни на Парк-авеню зажглись рано: фонари вдоль улицы, витрины магазинов, фасады зданий осветились мягким электрическим светом. Отель «Уолдорф-Астория» сиял особенно ярко: огромные окна вестибюля горели золотом, хрустальные люстры внутри отражались в стёклах, вывеска над входом светилась неоном. Гости продолжали приходить и уходить: пары в вечерних нарядах, направляющиеся в рестораны отеля, бизнесмены после встреч, туристы с фотоаппаратами. Лимузины подъезжали, такси отъезжали, швейцары открывали двери без остановки.

Мужчина стоял на месте весь день и вечер, иногда прогуливаясь по кварталу медленно, чтобы не привлекать внимания полицейского на углу или любопытных прохожих, но всегда возвращаясь на исходную позицию. Он купил ещё одну газету — вечерний выпуск «Дейли Ньюс». Ноги устали от долгого стояния, но он не садился — ближайшие скамейки были слишком далеко и не давали нужного обзора.

Когда город за окнами полностью погрузился в ночь, огни Манхэттена мерцали внизу сплошным морем — рекламы на Таймс-сквер вдалеке, фонари на мостах через Ист-Ривер, окна тысяч квартир и офисов. Гувер, Вуд и Тафт наконец завершили встречу, пожали руки и разошлись.

Мужчина в пальто, всё ещё стоявший напротив, поднял аппарат и сделал несколько ночных снимков.

Теперь все трое уехали. Мужчина подождал ещё четверть часа, наблюдая за входом на случай, если кто-то ещё выйдет из того же люкса или появится неожиданный гость. Ничего. Только обычные поздние посетители отеля. Он достал из внутреннего кармана пальто небольшой блокнот в тёмной кожаной обложке. Открыл его под светом ближайшего уличного фонаря, достал карандаш и сделал несколько аккуратных записей.

Время приближалось к полуночи. Парк-авеню почти опустела: редкие такси проезжали мимо, пешеходов почти не было. Мужчина в лёгком сером пальто и шляпе повернулся и пошёл в сторону ближайшей станции метро. Он выбрал линию, ведущую через мост в Бруклин. По пути, на углу Лексингтон-авеню, зашёл в небольшой круглосуточный магазинчик — один из тех, что работали для ночных работников и поздних гостей. Купил шесть бутылок пива местного производства — обычного лагера в коричневых бутылках. Кассир, пожилой итальянец, завернул их в плотный бумажный пакет. Мужчина оплатил покупку, кивнул и вышел.

Метро в этот час было почти пустым. Поезд пришёл через несколько минут, вагоны были освещённые, но с редкими пассажирами — тут ехали ночные официанты, уборщики, несколько пар, возвращающихся из театров. Он сел в полупустой вагон, поставил пакет на сиденье рядом. Поезд прогрохотал по туннелю под Ист-Ривер, выехал на эстакаду в Бруклине. Он доехал до своей станции без пересадок, вышел на платформу и поднялся по лестнице на улицу.