Судоплатов на мгновение замолчал. Он понимал, что вождь не просто задаёт вопрос — он ставит задачу, требующую нестандартных решений. Заставить японцев отложить наступление было почти невыполнимой миссией. Японское военное руководство, как он знал, было одержимо идеей расширения империи, и их планы строились с холодной расчётливостью. Любое изменение требовало бы серьёзного повода, способного поколебать их уверенность.

— Это будет тяжело, товарищ Сталин, — ответил Судоплатов, тщательно подбирая слова. — Японцы действуют по строгому графику. Их генеральный штаб утвердил сроки, и они не станут их менять без веской причины. Чтобы заставить их отложить наступление, должно случиться что-то неординарное. Например, крупная провокация на границе, которая заставит их думать, что мы готовим контрнаступление раньше, чем они ожидают. Или внутренний кризис в Маньчжурии — диверсия, бунт, что-то, что отвлечёт их силы. Но даже в этом случае они будут искать способы минимизировать задержку. Их разведка слишком хорошо работает, чтобы мы могли просто обмануть их без подготовки.

Сергей кивнул. Он понимал, что Судоплатов прав, но также знал, что в разведке нет ничего невозможного, если правильно выбрать рычаги давления.

— Неординарное, говорите? — произнёс Сергей. — Тогда подумайте, Павел Анатольевич. Подумайте, что может стать таким «неординарным». Японцы не должны ударить в июле. Мы не можем позволить им диктовать нам сроки.

Судоплатов кивнул. Намёк был ясен. Вождь не просто просил придумать план — он требовал, чтобы Судоплатов нашёл способ переломить ситуацию. Это был вызов, который мог либо укрепить его репутацию, либо поставить её под удар. Судоплатов знал, что Сталин не терпит провалов, но также знал, что такие задачи — его стихия. Его мысли уже начали выстраиваться в цепочку возможных действий.

— Я понимаю, товарищ Сталин, — ответил он. — Мы можем рассмотреть несколько вариантов. Первый — провокация на границе. Мы можем инсценировать передвижение войск или ложный удар, чтобы японцы решили, что мы готовимся к наступлению. Это может вынудить их пересмотреть сроки. Второй — работа через наших агентов в Маньчжурии. У нас есть люди в Харбине и Мукдене, которые могут организовать диверсии на ключевых объектах — железной дороге, складах, портах. Это отвлечёт японские силы и создаст хаос. Третий вариант — дезинформация. Мы можем подбросить японцам ложные данные о том, что их планы раскрыты, и заставить их подозревать утечку в собственной разведке. Это посеет недоверие в их штабах и может замедлить подготовку.

Сергей кивнул, его взгляд был тяжёлым, но в нём мелькнула искра одобрения. Судоплатов говорил дело. Он не обещал невозможного, а предлагал реальные шаги, которые могли бы сработать.

— Дезинформация, — сказал Сергей. — Это интересно. Если японцы начнут подозревать своих, они могут замедлиться. Но этого мало. Нам нужно что-то, что ударит по их уверенности. Что-то, что заставит их думать, что июль — не их время. Подумайте, Павел Анатольевич. Подумайте о том, что может их напугать. Или… — он сделал паузу, его голос стал почти заговорщическим, — или заставить их поверить, что их планы обречены.

Судоплатов кивнул, его мысли работали на полную мощность. Он знал, что японцы чувствительны к любым угрозам их тщательно выстроенным планам. Если удастся создать иллюзию, что их разведка скомпрометирована или что СССР готовит неожиданный удар, это может заставить их пересмотреть сроки. Но как это сделать? Его агенты в Маньчжурии могли организовать диверсию, но это требовало времени и ресурсов. Провокация на границе была рискованной — она могла спровоцировать конфликт раньше, чем СССР будет готов. Дезинформация казалась наиболее перспективной, но для этого нужно было найти правильный канал и правильное сообщение.

— Мы можем использовать их же агентов против них, — сказал Судоплатов. — Если мы найдём одного из их ключевых связных, то сможем подбросить ему ложные документы. Например, отчёт о том, что мы перебрасываем дополнительные дивизии на Дальний Восток или готовим наступление через Монголию. Это заставит японцев задуматься. Они не любят действовать, когда не уверены в своих данных. Мы также можем инсценировать арест их агента, чтобы создать видимость, что их сеть раскрыта.

Сергей слегка улыбнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Это уже что-то. Но я хочу больше. Я хочу, чтобы японцы не просто задумались, а почувствовали, что земля горит у них под ногами.

Судоплатов кивнул. Он знал, что эта операция станет одной из самых сложных в его карьере. Но у него были ресурсы, люди и опыт.

— Будет сделано, товарищ Сталин, — сказал он. — Я начну немедленно. Думаю, через неделю я смогу доложить первые результаты.

— Неделя, — сказал Сергей. — Это ваш срок, Павел Анатольевич. И помните: если японцы ударят в июле, мы должны быть готовы. Но лучше, чтобы они вообще не ударили. Найдите способ. Я верю в вас.

Судоплатов поднялся, кивнул и направился к двери. Он знал, что ему предстоит сложная работа.

Когда дверь закрылась, Сергей вернулся к столу. Он открыл блокнот и дописал ещё одно имя — «Судоплатов». Рядом с ним он поставил не знак вопроса, а точку. Эта игра становилась всё опаснее, но он был готов играть до конца. Он знал, что СССР не может позволить себе слабость. Не сейчас, когда враг уже у ворот.

Утро в Асмэре началось с привычной суеты. Солнце поднималось над горизонтом, заливая булыжные улицы золотистым светом. Пыль, поднятая копытами мулов и шагами прохожих, оседала на листьях акаций, росших вдоль узких аллей. Полковник Витторио Руджеро ди Сангаллетто сидел в своём кабинете в штабе итальянской администрации, но его мысли были далеки от рапортов и приказов, аккуратно разложенных на столе из красного дерева. Перед ним лежала записка, полученная вчера в «Il Corno d’Oro» — сложенный лист бумаги, который он теперь держал в руках, перечитывая лаконичные строки: «Полковник ди Сангаллетто, есть возможность хорошо заработать. Встреча завтра в полночь у старого маяка на побережье. Не упустите шанс».

Витторио откинулся в кресле, его пальцы, унизанные перстнями, постукивали по подлокотнику. Он был человеком, привыкшим к риску, но эта записка вызывала смутное беспокойство. Встреча в полночь у заброшенного маяка — это не просто деловое предложение, а игра, где правила неизвестны, а ставки могут быть смертельными. Его репутация в Асмэре строилась на умении находить выгоду в хаосе колониальной жизни и способности избегать ловушек. Записка от неизвестного абиссинца сулила богатство, но и опасность.

Он размышлял, идти ли одному. Инстинкты, отточенные годами кампаний в Африке, подсказывали, что брать с собой солдат рискованно. Лишний свидетель мог стать проблемой, особенно если предложение окажется таким, каким он его себе представлял: чем-то, что лучше держать в тайне. Витторио понимал, как быстро слухи распространяются по Асмэре. Один неосторожный разговор — и его имя могло дойти до ушей губернатора или, что хуже, до Рима. Если абиссинец действительно готов заплатить, как обещал Йемане, дело, вероятно, связано с чем-то, что не терпит лишних ушей. Один солдат, даже самый верный, мог стать слабым звеном. Он вспомнил, как однажды в Ливии его товарищ по оружию, поддавшись соблазну продать информацию о караване, оказался в яме с песчаными змеями — наказание, которое местные племена считали справедливым. Витторио не собирался повторять чужих ошибок.

Но идти одному тоже было опасно. Он не был новичком в таких делах. Абиссиния оставалась очагом сопротивления, несмотря на итальянскую оккупацию. Местные вожди и повстанцы не забыли поражения при Адуа и ждали момента для реванша. Полковник мог стать мишенью для тех, кто хотел нанести удар по итальянской администрации. Старый маяк на побережье, окружённый скалами и пустынными пляжами, был идеальным местом для засады. Если кто-то решил заманить его туда, лучшего места не найти. Он представил, как тени скользят среди скал, как блеск ножа мелькает в лунном свете, и его рука невольно сжалась в кулак. Но чутьё, отточенное годами, подсказывало, что идти надо одному. Если бы абиссинец хотел его смерти, он мог бы подослать убийцу прямо к таверне прошлым вечером. Нож в переулке, яд в бокале граппы — всё это было бы проще, чем устраивать встречу у маяка. Нет, тот, кто написал записку, хотел разговора. А разговоры Витторио умел вести лучше всех в Асмэре.