— Неплохо, Станислав, — сказал полковник. — Но смотрите, что сделает Виктор.

Лубенский промахнулся на сложном отыгрыше.

Рябинин подошёл, провёл мелом по наклейке, прицелился. Первый удар — свой в угол чисто. Второй — чужой с двух бортов. Третий — свой с трёх бортов. Четвёртый — чужой дуплетом. Пятый — свой триплетом. Серия дошла до тридцати одного шара, с карамболями и сложными отражениями. За столом аплодировали.

— 100:67! — объявил маркёр. — Пан Рейнольдс выигрывает.

— Браво! — воскликнул Лубенский. — Это искусство!

Вторая партия — с Казимежем Понятовским, «Динамичная пирамида» до 8.

Понятовский начал: первый шар — свой, второй — чужой, серия до трёх.

— Ваша очередь, пан Виктор, — сказал он.

Рябинин забил восемнадцать шаров подряд: свой в угол, чужой с борта, свой дуплетом, чужой триплетом, и так далее, с точными отыгрышами и карамболями.

— 8:3! — крикнул полковник. — Вы непобедимы!

Третья партия — с генералом Бурак-Гостковским, «Комбинированная пирамида».

Генерал начал жёстко: серия в двадцать два шара, с невероятной точностью ударов.

— Посмотрим, — сказал он.

Промах на отыгрыше.

Рябинин — тридцать семь шаров подряд, включая карамболь с пяти бортов, дуплеты и точные позиции.

— 71:39! — объявил маркёр.

— Я впечатлён, — сказал генерал. — Это уровень чемпиона.

Четвёртая партия была с министром Квятковским, снукер, лучшая из пяти фреймов.

Первый фрейм: Рябинин начал брейком в 64 очка — красный, чёрный, красный, синий, красный, розовый, и так далее, с точными позициями. Итог 92:18.

— Неплохо, — сказал Квятковский.

Второй фрейм: брейк 89 очков, 117:4.

Третий фрейм: полный клиренс 105:0.

— Я сдаюсь, — рассмеялся министр. — Вы меня разгромили.

После бильярда все перешли в карточный зал. Там был огромный овальный стол на двадцать четыре человека, с зелёным сукном, новые колоды «Piatnik» и «Modiano», фишки из слоновой кости и перламутра.

Играли в «тысячу» по классическим польским правилам, четыре стола по четыре человека.

Рябинин сел за первый стол с полковником, Лубенским и Квятковским.

Первая партия. Раздаёт Лубенский.

Рябинину: туз-король-дама-валет-десятка пик, туз-король-десятка треф, король-дама червей, туз бубен. Болт на руках.

— Господа, болт. 200, — говорит он.

— Ого! — восклицает Квятковский. — Уже с первой раздачи?

— 210, — отвечает Лубенский.

— Пас, — говорит полковник.

— 220, — спокойно Рябинин.

Прикуп: дама пик и десятка треф. Итого 250.

— Играю, — объявляет он.

Разложил карты. Первый ход — туз треф, все сносят мелочь. Второй — король треф, чисто. Третий — дама треф, чисто. Четвёртый — валет треф, чисто. Пятый — десятка треф, чисто. Шестой — туз пик, чисто. Седьмой — король пик, чисто. И так все десять взяток.

— 1000 в гору! 880 за игру плюс 120 за болт! — объявляет полковник. — Виктор, вы в форме!

Вторая партия. Раздаёт полковник.

Рябинину приходят шесть тузов и марьяжи в бубнах, трефах и червах.

— 320, — говорит он.

— Вы серьёзно? — спрашивает Лубенский. — Это же золотой кон намечается.

— Пас, — говорит Квятковский.

Прикуп — ещё марьяж в пиках. Золотой кон на 400.

— 1600 себе, господа, — улыбается Рябинин. — Готовьте минусы.

Ходы: берёт все взятки чисто, объявляя марьяжи по ходу.

Третья партия. Рябинин раздаёт. Карты средние: ни марьяжей, ни болта.

Квятковский заказывает 170.

— Вист, — говорит Рябинин.

— Вист, — повторяют другие.

Квятковский падает на шесть взяток — Рябинин мастерски сносит козыря и заставляет падать.

— 360 в гору за висты и ремизы, — подводит итог полковник.

Четвёртая партия. Раздаёт Квятковский.

Рябинину приходят четыре марьяжа и семь тузов.

— 120, — говорит он тихо.

— 130, — Лубенский.

— 140, — Рябинин.

Прикуп — пятый марьяж.

— На прикупе, господа. 460 очков.

Берёт все, объявляя марьяжи.

Пятая партия — джентльменская, без записи.

Рябинину — семь тузов и марьяж в козырях.

— Мизер в открытую, — объявляет он.

— Вист! — кричит Лубенский.

— Вист! — повторяют все.

Рябинин отыгрывает без единой взятки, сбрасывая мелочь и заставляя соперников брать.

— Я в шоке, — говорит Лубенский. — Это магия!

После карт подали поздний ужин на террасе: холодную телятину с соусом тартар, салат из раков с майонезом, клубнику с шампанским, сыры и фрукты.

Когда все расселись с коньяком и сигарами, полковник поднял бокал:

— Господа, я рад, что вы, англичане, с нами. Хорошо, что есть такие союзники.

— Богуслав, поляков в Англии очень любят, — ответил Рябинин. — В Манчестере целые кварталы, где говорят по-польски, и все уверены, что поляки — очень близкий нам по духу народ.

— Англичане — прекрасная нация, — кивнул полковник. — И новости хорошие: Геринг сдал назад, Данциг он отложил до весны или дальше.

— Почему? — спросил Рябинин.

— Это просто слухи, но надёжные. Говорят, что некоторые британцы в постоянном контакте с немцами, не только Иден, но и другие влиятельные люди.

— Я мало смыслю в политике, но если так — значит, есть причины, — сказал Рябинин.

— Причины есть, — кивнул полковник. — Британцы давят, и Геринг понимает, что против Англии ему не выиграть.

— Главное — время работает на нас, — добавил Лубенский. — Мы строим Центральный промышленный район, заводы в Сталовой Воле, Жешуве, Мелеце. Через два года у нас будет своя сталь, танки, самолёты.

— И флот, — сказал Квятковский.

Разговор перетёк на еду: Лубенский вспомнил улиток в Париже у «Максима» в 1913 году, полковник — осетрину в Женеве в 1920-м, Рябинин — угря в желе в «Савое» в Лондоне.

— А женщины? — подмигнул Понятовский. — В Варшаве женщины лучшие в Европе.

— В Манчестере тоже ничего, — улыбнулся Рябинин. — Но варшавские дамы — это поэзия.

— А лошадьми интересуетесь? — спросил Замойский. — У меня в конюшне чистокровные арабы, на скачках в Служевеце берут призы.

— Интересуюсь, но не так хорошо разбираюсь в них, как в картах, — ответил Рябинин.

Разговоры длились до ночи: о политике, о еде, о женщинах, о лошадях, о новых машинах, о планах на лето.

Когда часы на башне пробили полночь, Рябинин поднялся попрощаться. Полковник проводил его до машины.

— Виктор, если что-то понадобится, звоните в любое время. Вы теперь не просто гость — вы наш друг.

— Спасибо, Богуслав. И помните: если Геринг на вас полезет, Англия встанет рядом с вами.

«Хорьх» мягко тронулся по берёзовой аллее. В кармане лежала записка, которую Лубенский незаметно вложил ему в руку: «В случае чего — ищите меня в Сталовой Воле».

Рябинин откинулся на сиденье и улыбнулся. В его варшавской колоде появилась ещё одна козырная карта. И на этот раз — настоящий туз.

Мумбаи, июль 1937 года.

В мусульманском квартале Донгри, между мечетью Мохаммеди и старым кладбищем, улицы были забиты людьми. Пятница после намаза всегда была людной: мужчины в белых куртах и тюбетейках выходили из мечети, женщины в чёрных паранджах и цветных сари спешили домой с базара, дети носились между ног взрослых, рикши звенели звонками, коровы мычали, бродя посреди дороги.

На углу у чайной «Имам Хусейн» стоял Абдулла, двадцати двух лет, сын мясника из переулка Бхенди-базар. Высокий, широкоплечий, в выцветшей синей рубашке, белых брюках и пыльных сандалиях. Он только что продал последние полкило бараньей печени и теперь пил воду из глиняного кувшина, который держала старуха-чайница. Вода была тёплой, но хоть какая-то.

По улице, громыхая шинами, ехал военный «Форд» зелёного цвета с британским флагом на капоте. За рулём сидел шофёр-индус в хаки. На заднем сиденье расположились два офицера из 2-го батальона Королевских шотландских стрелков, расквартированных в Колабе. Оба в рубашках с короткими рукавами, в шортах, в пробковых шлемах. Один — капитан Ричард Хейг, лет тридцати пяти, рыжеволосый, с красным от жары лицом. Второй — лейтенант Джеймс Маккензи, моложе, худой, с тонкими светлыми усами. Оба уже изрядно выпили в «Яхт-клубе» и теперь возвращались в казармы через город, потому что «прямая дорога была скучная».