Кэндзи встал.

— Я могу идти?

— Конечно. Машина отвезёт вас обратно. И ещё раз — спасибо. Если вам когда-нибудь что-то понадобится — звоните прямо мне. В любое время дня и ночи.

Они вышли в коридор. Тот же сопровождающий ждал Кэндзи у лифта. Они спустились вниз. Дождь уже почти кончился, только капли падали с крыши. Машина стояла у подъезда. Кэндзи сел, дверца закрылась, и они поехали.

По дороге он смотрел в окно. Город жил обычной жизнью: школьники бежали под зонтами, торговцы открывали ставни, трамваи звенели на поворотах. Ничего не изменилось. И в то же время всё уже было по-другому.

Машина остановилась у редакции в десять двадцать семь. Кэндзи вышел, кивнул сопровождающему и поднялся по лестнице. Такада встретил его в коридоре с круглыми глазами.

— Ямада-сан… всё в порядке?

— Всё в порядке, — коротко ответил Кэндзи и прошёл в кабинет.

Он закрыл дверь, сел за стол, закурил и долго смотрел на телефон.

Он сделал то, что должен был сделать. Он спас Накамуре жизнь. Но до конца он так и не поверил ему. Не поверил, что обещания обойтись без крови будут выполнены. Не поверил, что через год, через два, через пять лет кто-нибудь не вспомнит эту записку, этот разговор, это утро. Не поверил, что слова «вы мой друг» защитят его, если завтра ветер переменится.

Он знал, что спаситель сегодня может стать неудобным свидетелем завтра.

Он затушил сигарету, встал, подошёл к окну и посмотрел на улицу. Дождь окончательно кончился. Над Токио проглянуло солнце. Где-то там, за высокими заборами и каменными стенами, уже искали заговорщиков. А здесь, в редакции, линотипы скоро застучат снова.

Кэндзи вернулся за стол, открыл ящик, достал чистый лист бумаги и начал писать передовицу для завтрашнего номера. Он писал долго, аккуратно подбирая каждую фразу. Потом подписал полосу и отдал в набор.

Нанкин, 16 апреля 1937 года.

В президентской резиденции было прохладно: толстые стены старого дворца препятствовали жаре. Вентиляторы под потолком медленно вращали лопасти, гоняя воздух от окна к окну. На широком балконе второго этажа стояли два охранника в белых перчатках, не шевелясь, будто статуи. Внизу, на подъездной аллее, выстроились чёрные «бьюики» и «паккарды» с правительственными номерами, в которых шофёры в серых кепках дремали, прислонившись к дверцам, ожидая хозяев.

Кабинет Чан Кайши занимал весь юго-восточный угол здания. Высокие окна выходили на Янцзы: река была широкой, мутно-жёлтой, с множеством джонок под парусами из бамбуковых циновок и несколькими пароходами, поднимающими дым к самому небу. На дальнем берегу виднелись крыши Пукэу, где до сих пор развевались японские флаги на консульстве и на казармах добровольческого корпуса. Скоро, подумал Чан, их снимут.

На столе у него был обычный рабочий беспорядок: карта северо-восточных провинций, приколотая канцелярскими кнопками, стопки жёлтых телеграфных бланков, несколько фотографий в серебряных рамках — мадам Чан в 1931 году, сын Цзян Вэйго в форме военной академии Вампоа, сам Чан с Сунь Ятсеном в 1924-м. Рядом стояла пепельница из нефрита, полная окурков «Camel», пачка которых лежала тут же, присланная из Шанхая через американского корреспондента «Chicago Tribune». Телефонный аппарат — чёрный, тяжёлый, с длинным шнуром — стоял на отдельной тумбочке, потому что основной стол был всегда завален.

Адъютант майор Лю вошёл без стука — это был знак, что линия готова.

— Господин президент Соединённых Штатов на линии. Прямое соединение через Шанхай — Сан-Франциско — Вашингтон. Помех почти нет.

Чан Кайши кивнул, отодвинул бумаги и взял трубку.

— Господин президент? — сказал он по-английски.

— Генерал! — голос Рузвельта донёсся так ясно, будто он звонил из соседнего района. — Как дела в Нанкине? Не слишком жарко?

— Сегодня терпимо. Река даёт прохладу. Спасибо, что нашли время и позвонили.

— Время для вас я всегда найду. У меня хорошие новости, и я хотел, чтобы вы услышали их первым, без посредников. Две недели назад я провёл четыре дня с генералом Накамурой. Теперь он премьер-министр Японии, как вы знаете. Мы говорили обо всём: о Маньчжурии, о Шанхае, о будущем Азии. И мы пришли к соглашению. К очень важному соглашению.

Чан Кайши молча слушал, глядя на карту. Красным карандашом были обведены Ляонин, Гирин, Хэйлунцзян — три провинции, потерянные шесть лет назад.

— Япония выводит все свои войска из Маньчжурии, — продолжал Рузвельт. — К концу 1937 года. Маньчжоу-го будет расформировано. Эти территории вернутся под юрисдикцию вашего правительства. Полностью. Без всяких «автономий» и «совместных администраций». Накамура подписал меморандум. Я тоже. Документ уже лежит в сейфе Госдепартамента.

Чан медленно положил карандаш, которым только что водил по карте.

— Это… историческое сообщение, господин президент.

— Оно именно такое и есть. Но у каждого исторического решения есть цена. И я хочу говорить о ней прямо. Япония уходит с северо-востока, но не хочет, чтобы на её границах оставался советский военный плацдарм. Вы получали от Москвы помощь — я это признаю и уважаю. Однако сейчас ситуация меняется. Мы предлагаем вам другой путь. Американский. И мы просим вас полностью прекратить любое военное и политическое сотрудничество с СССР. Никаких новых договоров, никаких поставок через Синьцзян, никаких советских советников в частях. Полный разрыв отношений.

Чан Кайши встал, подошёл к открытому окну. По реке шёл пароход «Кутво» под британским флагом, таща за собой две баржи с углём. На палубе стояли матросы в соломенных шляпах и курили, глядя на город.

— Господин президент, — сказал он, не отрываясь от окна, — я глубоко благодарен за то, что вы делаете для Китая. Возвращение Маньчжурии без новой войны — это то, о чём я мечтал с тридцать первого года. Но разрыв с Москвой… Советский Союз был единственным, кто поставлял нам оружие, когда весь мир смотрел, как мы теряем территории. Мои лучшие артиллеристы и танкисты учились в СССР. Если я откажусь от этой помощи внезапно, армия окажется без запчастей, без снарядов, без горючего.

— Я понимаю, — голос Рузвельта оставался спокойным. — Я не прошу сделать это внезапно. Я прошу начать процесс. И я не оставляю вас без замены. Совсем наоборот.

— Какую именно замену вы предлагаете?

— Во-первых, кредит на сто миллионов долларов США. Под два процента годовых, на двадцать лет. Деньги уже зарезервированы в Экспортно-импортном банке. Вы сможете закупить всё, что нужно: истребители «Curtiss P-36», бомбардировщики «Martin», лёгкие танки «Stuart», зенитные орудия «Bofors», грузовики «Studebaker». Во-вторых, мы открываем постоянную военную миссию в Китае. Первый состав — пятьдесят офицеров и инструкторов — прибудет в Чунцин в мае. Командовать будет полковник Стилуэлл, вы его знаете. В-третьих, мы гарантируем ежемесячные поставки авиационного бензина — сто октанов — через Бирманскую дорогу и через Хайфон, пока французы не передумали. Объём будет в три раза больше, чем вы получали из Владивостока. В-четвёртых, я работаю с Конгрессом над отменой эмбарго на прямые поставки оружия Китаю. Это займёт время, но уже есть предварительное согласие комитета по иностранным делам.

Чан Кайши вернулся к столу, сел, положил трубку на плечо, чтобы свободной рукой взять сигарету. Он не зажёг её, просто повертел в пальцах.

— Сто миллионов — это очень крупная сумма. Это позволит перевооружить десять дивизий. Но если я приму ваши условия, коммунисты сразу объявят меня предателем. Мао Цзэдун уже печатает листовки: «Чан Кайши продаёт Китай американским империалистам». Мои собственные генералы начнут ворчать. Некоторые из них учились в Москве и до сих пор вспоминают о своих советских друзьях с большой теплотой.

— Генерал, — голос Рузвельта стал чуть твёрже, — вы и я знаем, кто настоящий враг Китая в 1937 году. Это не Советский Союз. Это японские милитаристы, которые до сих пор держат Квантунскую армию в полной боевой готовности. Накамура сейчас ведёт с ними тяжёлую борьбу. Он арестовал уже большое число старших офицеров. Он делает свою часть работы. Мы делаем свою. И мы просим вас сделать вашу. Разрыв с Москвой — это цена мира в Восточной Азии. Цена возвращения Маньчжурии без миллиона погибших.