4 мая 1937 года он вернулся домой в 20:14. Снял мундир, повесил, подошёл к зеркалу и сказал вслух, чётко и громко: «Сегодня или никогда, Фабрицио. Или ты человек, или ты слабак». Он надел старый штатский костюм цвета хаки, сунул в карман пачку «Milit», зажигалку «Ronson», бумажник с фотографией дочерей в белых платьицах первого причастия и вышел из дома в 20:47.

Улицы Аддис-Абебы после заката становились другим городом. Сначала широкая виа Витторио Эмануэле, где ещё горели жёлтые фонари и редкие грузовики везли пьяных солдат из ресторана «Империале». Потом он свернул влево, в лабиринт переулков, где асфальт кончался и начиналась пыльная тропа между тукулями. Здесь уже пахло дымом костров, жареным кофе, козьим навозом, сладкой тэллой и чем-то пряным — может, бербере, может, ладаном из церкви. Женщины в белых небаб сидели у порогов и мололи кофе в деревянных ступах — стук-стук-стук разносился по всей улице, будто метроном. Старики в белых габби смотрели на звёзды, будто те могли что-то им подсказать. Дети бегали босиком и кричали на амхарском. Когда он проходил мимо, все замолкали и провожали его взглядами — молча, но так, что спина покрывалась мурашками. Итальянец без формы всё равно оставался итальянцем.

Он спускался всё ниже и ниже. Мимо католической миссии лазаристов, где звонили к вечерне и пахло ладаном. Мимо греческой церкви Святого Георгия, где горела одинокая лампада перед иконой Богородицы. Мимо борделя мадам Розы — двухэтажного дома с красными ставнями и балконом, где в халатах курили три девушки: гречанка с чёрными волосами до пояса, сомалийка с золотыми серьгами и одна итальянка из Калабрии, которая когда-то была учительницей. Гречанка крикнула ему: «Эй, красавчик, заходи, у нас сегодня скидка для красивых офицеров!» Он не обернулся, но почувствовал, как его щёки горят.

Потом переулок стал совсем узким — машины здесь не проезжали, здесь могли ходить только ослы да люди. Забегаловка «Кроче дель Суд» стояла в самом конце, почти у рынка Меркато. Дверь была тяжёлая, деревянная, и скрипела так, что казалось, сейчас отвалится. Внутри был полумрак, табачный дым висел плотными слоями, вентилятор под потолком крутился так медленно, что казалось, он скоро заглохнет. За стойкой был Яннис, грек из Смирны, с лицом будто вырубленным топором, глаза были красные от бессонницы и араки. Он кивнул Сальвиати и без слов поставил бутылку «Stock 84» и графин воды без газа.

Сальвиати прошёл на своё привычное место — последний столик у стены, откуда видно вход, выход и весь зал. В зале было человек восемнадцать-двадцать.

У стойки два майора-интенданта из Дыре-Дауа громко считали, сколько можно заработать на продаже бензина абиссинцам — «по двадцать лир за канистру, и никто не пикнет». За столиком слева трое лейтенантов-берсальеров в расстёгнутых рубашках спорили, сколько стоит ночь у мадам Фатмы — один говорил тридцать лир, другой — пятьдесят и бутылка шампанского, третий просто пил и молчал. Справа капитан-артиллерист из Дессе молча резал ножом кусок сырого мяса и запивал красным «Кьянти» прямо из бутылки без этикетки. В дальнем углу два гражданских итальянца из Массауа шептались о золоте, конвоях и «двадцать пятом числе». У окна сидел старый фельдфебель-карабинер, который каждый вечер напивался до слёз и плакал о жене в Тренто.

Сальвиати налил первый стакан до краёв и выпил залпом. Граппа обожгла горло, как раскалённое железо. Второй стакан он пил медленно, глядя на выцветший плакат с лозунгом. Третий он выпил и не заметил.

Мысли текли медленно, вязко, как патока. «Если я напишу завтра — меня вызовут в Рим и либо расстреляют за клевету, либо отправят в Понцу за предательство. Если не напишу — через год меня всё равно расстреляют здесь, когда англичане войдут в город и найдут мои подписи под приказами об иприте. Если напишу послезавтра — ничего не изменится. Если вообще не напишу — я просто трус. А я не трус. Я просто устал. Устал смотреть, как всё рушится и молчать. Устал притворяться, что верю в „новую римскую империю“. Устал подписывать бумаги, после которых деревни превращаются в пепел. Я просто хочу домой. К дочерям. К жене. Но домой меня уже не пустят. Никогда».

Он достал бумажник, открыл, долго смотрел на фотографию дочерей. Старшей, Марии-Луизе, — двенадцать, младшей, Антонии, — девять. Он не видел их уже давно. Он не знал, помнят ли они, как звучит его голос.

Он налил ещё. И ещё. И ещё. Он пил быстро. Не разбавляя. Стакан за стаканом. Мир сузился до бутылки, стола и собственных рук, которые уже не слушались его.

Потом он вдруг почувствовал неладное. Сначала лёгкое головокружение, будто пол качнулся под ногами. Потом тошнота, но не обычная, когда выпьешь лишнего, а глубокая, из самого нутра, будто кто-то сжал желудок рукой. Сердце стало биться медленно и тяжело, каждый удар отдавался в висках. В глазах потемнело по краям, как будто кто-то медленно закрывал шторы. Руки онемели, стали чужими. Он попытался встать — ноги не держали его вообще. Он схватился за край стола, но пальцы разжались сами собой, как у мёртвого. Стакан упал и разбился. Он увидел, как Яннис быстро идёт к нему, как чьи-то руки подхватывают его под мышки, как пол уходит из-под ног, как чья-то тень закрывает свет лампы. Последняя мысль была короткой и ясной: «Вот и всё».

Потом тьма.

Он пришёл в себя от боли. Голова раскалывалась, будто по ней ударили доской. Во рту стоял вкус крови и металла. Руки были заведены за спину и связаны верёвкой так туго, что запястья онемели до костей. Ноги были связаны в лодыжках. Во рту был кляп из грубой ткани, пропитанной тем же горьким вкусом. Глаза завязаны плотной чёрной повязкой. Он лежал на холодном земляном полу. Вокруг была абсолютная тишина и полная темнота. Пахло сырой глиной, старым кофе, ладаном и чем-то лекарственным.

Он не знал, где находится. Не знал, сколько прошло времени. Не знал, жив ли он ещё. Он просто лежал в темноте и не понимал ничего.

Вечер майского дня в Аддис-Абебе выдался душным, хотя солнце уже скрылось за горами Энтото. В резиденции губернатора горели лампы на первом этаже. Генерал Витторио ди Санголетто сидел в кабинете один. На столе перед ним лежала карта Восточной Африки, разрезанная красными и синими линиями, рядом — стопка телеграмм из Рима, ещё не вскрытых. Он не торопился их читать. Последние дни генерал-майор проводил в странном оцепенении: дела шли как шли, подписи ставились, приказы отдавались, но внутри всё будто выгорело дотла. У него было какое-то нехорошее предчувствие. А он всегда полагался на своё чутьё.

Дверь кабинета открылась после короткого стука. Капитан Бьянки просунул голову:

— Эксцеленца, пришёл некто Хайле Мариам Гэбрэ-Иоханныс. Говорит, что по важному делу. Он из народа тиграи. Богатый торговец. Просит, чтобы вы уделили ему всего пять минут.

Витторио поднял голову. Он помнил это имя. Хайле Мариам уже дважды приносил полезные сведения: один раз — о караване с оружием для раса Сейума, второй — о священнике в Дэбрэ-Либанос, который прятал монахов-дэбтер, писавших прокламации. Оба раза информация подтвердилась.

— Пусть войдёт, — сказал генерал и отодвинул телеграммы в сторону.

Хайле Мариам вошёл в кабинет быстро, почти вбежал. Он был высокий, сухой, в белом габби из тончайшего хлопка; на шее у него висел тяжёлый золотой крест матэб, на пальце блестел перстень с большим зелёным камнем. Он поклонился низко, но не до земли — всё-таки он был не крестьянин, а человек, у которого в Адуе три дома и караваны ходят до Массауа.

— Здравствуйте, эксцеленца, — сказал он по-итальянски с лёгким акцентом тиграи. — Мир вам.

— И вам мир, уолдэ-нэгэст, — ответил Витторио, не вставая. — Садитесь. Хотите вина? Кофе?

— Благодарю, не нужно. Я ненадолго.

Хайле Мариам сел на краешек стула и сложил руки на коленях. Пальцы у него были длинные, а ногти ухоженные. Витторио отметил про себя, что этому человеку неведомо, что такое ручной труд.

— Говорите, — генерал сложил ладони домиком и оперся на них подбородком.