Постепенно мышцы Ворчуна расслабились, его дыхание выровнялось, а крики стихли, сменившись тяжелым, прерывистым храпом.

Я стояла, прислонившись к косяку, и пыталась унять дрожь в руках. Я обернулась — в коридоре, у своих дверей, стояли другие гномы, разбуженные криком брата. Умник, пытаясь казаться собранным, поправлял очки дрожащими пальцами. Весельчак смотрел в пол, и на его лице не было ни тени привычной улыбки. Соня, обычно вечно сонный, был бледен и полностью проснулся. Скромник прятал взгляд, а Чихун, подавив чихание, сжимал свой носовой платок так, что костяшки побелели.

— Ему... ему снится Простачок, — тихо произнес Соня. —Мы не смогли... тот зверь... он был слишком быстрым...

Он не стал продолжать. Гномы молча развернулись и пошли по своим комнатам. Двери закрылись. Но я откуда-то знала, что они не спали. Они так же, как и их брат, были в плену того дня.

Мы с Лирианом вернулись в холл. Грум-Гр, разбуженный шумом, сидел на своем сундуке и смотрел на нас огромными, полными беспокойства глазами.

— Боевое проклятие, — тихо констатировал Лириан. — Их души застряли в том моменте. Они не могут простить себе потерю. Прямое вмешательство будет воспринято как вторжение.

— Мы не можем просто оставить их с этим, — прошептала я, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Я представила безмолвного, милого Простачка, который только и умел, что улыбаться и попадать в нелепые ситуации. И которого не стало.

Я обернулась к стенам, положив ладони на прохладный камень стойки.

— Дом, ты слышишь? Их сны лишены покоя. Они теряют брата снова и снова. Мы должны помочь. Можешь ли ты... создать что-то? Что-то, что будет охранять их сны? Дать им немного покоя?

Воздух в холле замер, словно Дом затаил дыхание, обдумывая просьбу. Это была просьба не о физическом комфорте, а о чем-то гораздо более глубоком. Прошло несколько долгих минут. Затем из-под стойки бесшумно выдвинулся маленький ящичек, который я раньше не замечала. В нем на мягком темном бархате лежали три небольших, шероховатых камней. Они были цвета ночного неба и испещрены мерцающими серебристыми прожилками, словно карта далеких созвездий.

Лириан осторожно взял один из них. Камень мягко пульсировал в его руке теплой, умиротворяющей энергией.

— Камни безмятежности, — произнес он с безмолвным почтением. — Великая редкость. Они впитывают душевную боль и излучают тишину. Дом приносит их в дар.

Мы разнесли камни по комнатам. Я заходила в каждую, и гномы, уже не спавшие, молча смотрели, как я кладу мерцающий камень на тумбочку рядом с их кроватью. Никто не протестовал. Ворчун, когда я вошла к нему, лишь сурово хмыкнул и отвернулся к стене, но его плечи уже не были так напряжены.

Воздух в покоях гномов изменился. Густая, давящая пелена отчаяния стала рассеиваться, уступая место тихому, прохладному спокойствию.

На следующее утро Ворчун вышел в холл первым. Его знаменитая угрюмость никуда не делась, но тени под глазами были не такими густыми. Он молча подошел к стойке, бросил на нее пригоршню золотых монет сверх оплаты и, не глядя на меня, пробормотал:

— За хороший сон.

После завтрака Умник, их неформальный лидер, задержался у стойки. Он вертел в руках свою трубку, подбирая слова.

— Вы сделали для нас куда больше, чем думаете, — он помолчал, глядя на сверкающую люстру. — Мы не из тех, кто легко доверяет кому-то. Но вы отнеслись к нам с настоящим гостеприимством, предугадывая наши потребности и желания.

Он осторожно достал из мешка небольшой предмет, завернутый в мягкую кожу. Развернув ткань, он показал мне старинный компас в бронзовом корпусе. Стрелка была сделана из темного дерева и казалась почти живой, переливаясь в свете люстры таинственным перламутровым блеском.

— Это Компас Истинной Тоски, наше лучше творение, — тихо сказал Умник. — Мы создали его для Белоснежки после того, как она пришла к нам.

Он бережно провел пальцем по стеклянной крышке, и стрелка дрогнула, словно от прикосновения.

— Он указывает путь к тому, чего человек хочет больше всего на свете. Но не к тому, о чем он говорит. Не к тому, о чем мечтает вслух. А к тому, что скрыто в самой глубине души, в тех потаенных уголках, куда мы сами боимся заглядывать.

Он положил компас на стойку. Стрелка плавно повернулась и замерла, указывая прямо на меня.

— Он привел Белоснежку к принцу, — голос Умника дрогнул, в его глазах на мгновение мелькнула тень давней боли. — Но годы шли, и компас начал показывать иное направление. На нечто, чего она боялась признаться даже самой себе.

Он посмотрел на меня с необычной для гнома проницательностью.

— Оказалось, она жаждала не просто любви или счастья. Глубоко внутри зрела жажда власти — над королевством, над судьбой, над теми, кто когда-то причинил ей боль. И когда эта правда вышла наружу... она изменила ее навсегда.

Он умолк, давая мне осознать тяжесть его слов.

— Компас не обманешь красивыми словами или благими намерениями. Он видит самую суть, самую темную и светлую одновременно, правду души. Он проведет через любые преграды, сквозь миры и реальности, укажет самый короткий путь к исполнению желания. Но этот путь может оказаться тернистым и опасным, а цена исполнения — непомерно высокой. Иногда правда, которую он раскрывает, способна разрушить жизнь.

— Мы забрали у нее компас, — тихо признался Умник. — Слишком поздно. Правда, которую он показал, сломала нечто важное внутри нее.

Он тяжело вздохнул, и его плечи сгорбились под невидимой тяжестью воспоминаний.

— Теперь он ваш. Но помните, Хранительница, — его взгляд стал строгим, почти отцовским, — иногда мы не должны знать, чего хотим на самом деле. Иногда наша тоска должна оставаться тоской, а не становиться дорогой, с которой нет возврата.

Он развернулся и ушел, его шаги эхом отдавались в зале, внезапно показавшемся слишком большим и пустым.

Я осталась наедине с бронзовым компасом. Стрелка неотрывно указывала на меня, словно живое, дышащее существо, задававшее безмолвный, но настойчивый вопрос: «А готова ли ты узнать свое самое главное желание?»

Пальцы сами потянулись к холодному металлу, но я сдержалась. Что, если он покажет, что в глубине души я все еще привязана к Игорю, к той жизни, что рассыпалась в прах? Или что я на самом деле боюсь этой новой жизни и тайно жажду все бросить? А может, он откроет нечто еще более пугающее — что я хочу навсегда запереться в этих стенах, убегая от реального мира и его сложностей?

Возможно, когда-нибудь наступит момент, когда я решусь им воспользоваться. Когда буду готова принять любую правду о себе — и светлую, и темную. Но не сейчас. Еще нет.

Я аккуратно завернула компас в мягкую кожу, ощущая под пальцами таинственную вибрацию стрелки, все еще упрямо указывающей на меня даже сквозь ткань. Убрала его в самый дальний ящик стойки.

Последняя комната была закончена. Я заперла дверь и повесила на ручку табличку «Свободно». Постоялый двор «Междумирье» сиял. Из мрачного каменного мешка он превратился в роскошный, уютный отель, где каждая деталь была продумана. Ортопедические кровати, душевые кабины, прачечная с новейшей техникой, Wi-Fi, работающий быстрее, чем на Земле, и даже номера-люкс, переносящие в другие реальности. Лишь пара номеров на верхнем этаже осталась нетронутой. Они были предназначены для тех редких гостей, кто ценит старомодный уют и считает технологии излишеством.

Но чем больше сиял Дом, тем очевиднее становилась одна проблема. Мы не справлялись с уборкой. Поддерживать в идеальном порядке десятки комнат, холлы, коридоры и кухню силами одного тролля, одного эльфа и одной бывшей управляющей было невозможно. Мои вечера теперь заканчивались не чашкой чая, а протиранием пыли с бесчисленных поверхностей.

Однажды утром, с трудом отскребая засохшее пятно от неизвестного соуса на кухонном полу, я в сердцах пробормотала: