— Пойдем, — сказала я ему. — Покажу тебе кое-то красивое.

Он с опаской ступил на песок, зажмурился от яркого света, но когда теплая вода дотянулась до его пальцев, он издал звук, похожий на рычание полного счастья. Он мог часами сидеть на мелководье, позволяя волнам окатывать его могучее тело, с наслаждением закрыв глаза, и я с улыбкой наблюдала за ним, понимая, что его разум, несмотря на внешность, был очень восприимчив и любознателен.

Как-то раз вечером, за чаем, я спросила его, может ли он писать. Он печально покачал головой и развел руками, всем видом показывая, что его народ никогда не нуждался в письменности. Тогда я принесла свой старый планшет, закачала в него простые обучающие приложения и игры для детей и показала, как ими пользоваться. Его концентрация была поразительной. Он впитывал знания, как губка, тыкая в экран огромным, но удивительно аккуратным пальцем, и по его лицу было видно, как напряженно работает его мысль.

Не удержавшись, я выложила в соцсети несколько фото и видео: бирюзовый океан, пальмы, мои загорелые ноги на песке, закат над водопадом. Просто чтобы выпустить наружу это счастье, похвастаться миру, что я не сломалась. Что я, Ольга Соколова, могу позволить себе роскошь и покой, которых была лишена все эти годы.

Отклик пришел мгновенно. Первым был гневный сообщение от Игоря, пришедший глубокой ночью: «Откуда деньги на Гавайи?! Ты что, скрывала от меня свои доходы?! Я тебя к ответу привлеку! Все нажитое в браке — общее! Я знал, что ты нечиста на руку!»

Я посмотрела на это сообщение, лежа в своей постели в Постоялом дворе, и почувствовала не ярость, а грусть. Он все тот же. Он не мог вынести мысли, что у меня может быть что-то хорошее без его участия и контроля. Я написала в ответ, не поднимаясь с постели: «Прекрасно. Тогда давай делить пополам и квартиру, в которую я вложила все свои сбережения на ремонт. С радостью предоставлю все чеки и показания свидетелей. Жду иск в суд. Кстати, как там Ирочка? Передавай привет».

Больше он не писал.

Но эйфория отпуска постепенно улетучилась. Лежать на пляже было блаженно, но моя душа, мой профессионализм требовали дела. Я начала анализировать свое положение, сидя на вечернем берегу океана с чашкой кофе.

Минусы были тяжелыми и осязаемыми. Остаться здесь означало поставить крест на всей прежней жизни. Не просто сменить работу, а исчезнуть. Я представляла, как через год, пять, десять лет мои бывшие коллеги будут делать карьеру, а моё имя станет просто строчкой в архиве. Никакой пенсии. Никаких отчислений в соцстрах. В тридцать один год я добровольно соглашалась на социальную смерть. А что, если я заболею? Где здесь найти хирурга или стоматолога? Дом, возможно, и живой, но он вряд ли сможет поставить пломбу.

И главное — чувство ловушки. Вечное заточение. Да, с возможностью выходить в любой мир, но всегда с билетом обратно. Как у преступника под домашним арестом с роскошным пропуском на прогулки. А если Дом однажды решит, что я ему не угодна? Или если механизм, гудящий в подвале, однажды просто остановится?

Но плюсы... плюсы были ослепительными. На Земле мне светило лишь унизительное падение. Начинать с нуля в мои тридцать один, с моим-то опытом? Знать, что каждый наниматель будет смотреть на моё резюме с подозрением: «Почему ушла с руководящей должности?» Снова выслушивать унизительные предложения от двадцатипятилетних Степанов, снова бороться за место под солнцем, которое уже не грело. Здесь же я сразу становилась Хозяйкой. Не просто управляющей, а полновластной владелицей уникального, единственного в своем роде заведения. Пусть сейчас в нем один постоялец, но какой потенциал!

И этот транспорт... Бесплатный, мгновенный доступ в любую точку мира. В любое время. Мечта любого путешественника. Я могла бы завтра позавтракать в Париже, пообедать в Киото, а на ужин вернуться сюда. Я могла бы изучать миры, о которых даже не подозревала. Это была не ловушка. Это была величайшая свобода передвижения, какая только могла быть.

Пока я взвешивала все это, в кабинете раздалось настойчивое, тревожное гудение. Я вошла и увидела, что Книга учета постояльцев светится мягким золотистым светом. Открыв ее, я увидела, что срок, оплаченный Грум-Гром — а оплата, судя по записи, была внесена какими-то странными самоцветами — истекает через несколько часов.

Я нашла его в холле. Он сидел на своем сундуке и смотрел на планшет, на экране которого прыгали веселые буквы. Он уже мог сложить из них свое имя и несколько простых слов.

— Грум-Гр, — начала я мягко, садясь рядом на сундук. — Твоя оплата заканчивается. Тебе нужно будет… уходить.

Он поднял на меня свои грустные глазки, а потом снова опустил голову. Он взял планшет и с огромным трудом, тыкая одним пальцем, начал выводить буквы. Это заняло несколько минут. Наконец, он протянул мне планшет, и в его глазах стоял такой ужас одиночества, что у меня сжалось сердце.

На экране было написано коряво, но понятно: «ДОМА НЕТ».

Я прочла это, и комок подкатил к горлу. Он был не просто постояльцем. Он был таким же беженцем, как и я.

Я посмотрела на его могучую, одинокую фигуру, на его простодушное, печальное лицо, и все мои сомнения разом исчезли. Зачем искать дело своей жизни, если оно само тебя нашло? Зачем бояться заточения, если можешь построить здесь свой собственный мир, свой островок спасения для таких же потерянных, как мы сами?

Я положила руку на его мохнатую лапу.

— Хочешь остаться здесь? На работу. Ты будешь моим помощником по поддержанию порядка. И моим другом.

Его глаза расширились от недоверия, а потом наполнились слезами, которые он стыдливо смахнул тыльной стороной ладони. Тролль кивнул, а затем медленно, очень бережно обхватил меня своими огромными руками в легком, почти невесомом объятии, расчувствовавшись.

Решение было принято.

Каждую ночь мне снился один и тот же сон: я бегу по бесконечному коридору «Междумирья», а стены смыкаются, и в конце стоит Игорь с Ирочкой, что держит на руках малыша. Я просыпалась с комом в горле и несколько минут лежала, прислушиваясь к тихому потрескиванию Дома.

Чтобы не сойти с ума, нужно было действовать. Любая деятельность — лучшее лекарство от саморазрушения. И у любой уважающей себя хозяйки первым делом должен быть порядок в документах.

Я провела рукой по пыльной, шершавой столешнице в кабинете. Хаос из пергаментов, свитков и странных мерцающих кристаллов, оставленный Аграфеной, вызывал у меня профессиональный зуд. С этого и следовало начать. С чистоты и системы. С того, в чем я еще что-то понимала.

Несколько дней ушло на то, чтобы просто рассортировать груды бумаг. Это была мучительная, но терапевтическая работа. Я находила записи на языках, которых не знала, но стоило сосредоточиться, и странные закорючки складывались в понятные слова: «Поставка лунного шелка от эльфийского клана Серебряной Листвы», «Жалоба от демона Азазеля на недостаточно жаркую температуру в номере», «Ремонт лестницы в западном крыле после визита голема-носильщика».

И вот, под стопкой пожелтевших счетов, под слоем пыли я нашла его. Не пергаментный свиток, а толстый кожаный фолиант с массивной металлической застежкой, холодной на ощупь. На обложке было вытиснено: «Договор о Самоотверженном Служении и Взаимном Попечении». Я открыла его с трепетом.

«Договор о Самоотверженном Служении и Взаимном Попечении

Между Сущностью, известной как «Постоялый двор «Междумирье» (Далее – Дом), и Душой, принявшей Бремя Хранительства (далее – Хранитель).

Преамбула

Сие соглашение вступает в силу с момента произнесения Душой словесного согласия на предложение Предыдущего Хранителя или непосредственного Обиталища. С этого мгновения Душа обретает статус Действующего Хранителя, а Дом обязуется быть ей Оплотом и Инструментом.

Статья 1. Срок Действия Договора

1.1. Договор заключается на срок до момента неестественной кончины Хранителя, либо до момента Добровольного Отречения (см. Статью 6).