Саймон хотел, чтобы мы продолжали жить вместе, как раньше, в итоге я делил с ним апартаменты. По мне, так думал он только о трех-четырех годах холостяцкого счастья. А о чем ему еще думать? Деньги-то есть.

Он вполне мог позволить себе тянуть время хоть до конца света, а вот мне приходилось думать о выплатах по грантам и займам. Я должен был закончить учебу, получить степень и должность преподавателя, и лучше поскорее. Я очень любил Оксфорд, но на мне все еще висел студенческий кредит, а в Штатах моя семья громко и часто задавала вопрос, увидят ли они меня когда-нибудь снова.

Кроме того, я достиг того возраста, когда брак — или, по крайней мере, сожительство — выглядело привлекательной идеей. Я устал от безбрачия, устал идти в одиночестве по холодным коридорам жизни. Мое грубое мужское существование остро нуждалось в облагораживающем влиянии женщины, и я бы очень не возражал против присутствия изящных женских форм в моей постели.

Вот почему мне не по душе пришлась эта нелепая поездка с Саймоном. Меня ждала диссертация: «Влияние гойдельской космографии на средневековую литературу». В последнее время я начал ощущать слабый проблеск света впереди. Уверенность постепенно росла. Я приближался к концу. Во всяком случае, мне так казалось.

Вероятно, Саймон почувствовал это и неосознанно решил меня притормозить. Он просто не хотел, чтобы наши хорошие времена кончались. Если мне удастся получить степень раньше него, ему придется бороться с жестким миром в одиночку — и эта перспектива его не радовала. Поэтому он изобретал всякие хитроумные уловки, чтобы отвлечь меня.

Эта глупая история с зубром была всего лишь еще одной такой уловкой. Почему я согласился на это? Почему я поддался на его уговоры?

А в самом деле — почему? Возможно, мне самому не очень хотелось заканчивать работу. В глубине души я боялся неудачи, а если я так и не закончу, никакой неудачи не случится… Это больно, я знаю. Но это правда, и это гораздо более распространенная болезнь среди ученых, чем думает большинство людей. В конце концов, на этом основана университетская система.

— Подвинь свою чертову задницу! — пробормотал Саймон, адресуясь к водителю опасно перегруженного мини.

— И ты пошел вон, придурок. — Так он бормотал последние пятьдесят миль. Шестимильная пробка вокруг Манчестера сильно задерживала движение и досаждала ему. Я взглянул на часы на приборной панели: три сорок семь. Цифровые часы являются симптомом нашего амбивалентного века; они обеспечивают время с точностью до наносекунды, но на большее они не способны. Мы все еще были здесь.

— Уже почти четыре часа, — заметил я. — Может быть, стоит сделать перерыв и выпить чаю? Указатель говорит, что скоро будет кафе.

Он кивнул.

— Пожалуй. Мне не мешало бы пописать.

Несколько минут спустя Саймон кое-как пробился к оазису на М6. Стоянка оказалась переполнена, не мы одни хотели чаю. Многие водители что-то ели прямо в машинах. Меня всегда удивляла эта странная привычка. Люди проводят часы за рулем, а затем съезжают на парковку только для того, чтобы сидеть в машине, есть бутерброды из обувной коробки и пить остывший чай из термоса? Мне такой долгожданный перерыв не нравится.

Мы припарковались, заперли машину и пошли к невысокому кирпичному зданию, похожему на бункер. Грязное серое небо обрызгало нас моросью, а резкий ветер с запахом дизтоплива загнал сырость под нашу одежду.

— Господи, только не это, — простонал Саймон.

— Что тебя не устраивает?

Он махнул рукой на синие пластиковые буквы, кое-как прикрепленные к серой бетонной стене. В его жесте не было ничего, кроме презрения. «Отель ʺАвтоманьякʺ — для самых худших».

Мы прошли в мужской туалет. Там было сыро и грязно. Очевидно, какой-то заблудший пастух провел здесь стадо, страдающее диареей, а руководство забегаловки еще не хватилось.

Мы быстро закончили свои дела и вышли в зал, пройдя мимо настоящей банды в черной коже, увлеченной аркадной игрой «Убей или сдохни».

Развлекающиеся головорезы пытались выпросить у нас мелочь, но Саймон властно их проигнорировал, и мы наконец оказались в обеденном зале.

Здесь, конечно, была очередь, а также несвежие торты и печенье сомнительного вида. Я остановился на батончике Twix и кружке чая. Саймон же сообщил, что желает повеселиться и заказал курицу с жареным картофелем, печеные яблоки со сливками и кофе.

Я нашел нам столик и Саймон устроился напротив меня. В зале громко лязгали столовыми приборами и пахло сигаретным дымом. Пол под нашим столом был скользким от горохового пюре.

— Прямо гротеск какой-то, — простонал Саймон, но не без определенного мрачного удовлетворения. — Настоящий свинарник. «Автоманьяки» наносят удар.

Я отхлебнул чай. В нем ощущался явный избыток молока, зато он был горячим. Саймон плеснул коричневого соуса на курицу с жареным картофелем и попытался подцепить вилкой кусок картошки. Длинная полоска, больше всего похожая на мокрый палец, безвольно свисала с вилки. Он взглянул на нее с отвращением, но все же положил в рот, а затем медленно перевел взгляд василиска на стойку с едой и кухню за ней.

— У этих неграмотных поваров хватает умственных способностей только на то, чтобы окунуть картошку в машинное масло, — ледяным тоном сказал он. — Может, когда-нибудь они и научатся готовить, всякое бывает, но очень нескоро.

Я не хотел вмешиваться, поэтому развернул свой Twix и отломил кусок.

— Как думаешь, сколько еще до Инвернесса?

Сдвинув картошку на край тарелки, Саймон перешел к курице и попробовал отодрать от нее кусочек.

— Гнилье! — вынес он вердикт. — Ее следовало хотя бы в духовку сунуть. Терпеть не могу холодную курицу. Помойное ведро напрасно ждало ее еще сутки назад. — Он резко оттолкнул тарелку, рассыпав по столу картошку.

— Яблоки, вроде бы, неплохо выглядит, — заметил я скорее из жалости, чем по убеждению.

Саймон притянул к себе миску и поковырял ложкой, отломил кусочек и опасливо положил в рот, но тут же выплюнул.

— Тошниловка! — заявил он. — Англия производит лучшие яблоки на планете, а эти кретины используют заразные консервированные отходы из какого-то мухосранска. Между прочим, мы находимся на лучших землях, где текут реки молока и меда, нам весь мир завидует, а что мы получаем? Порошковое молоко, разбавленное водой из посудомоечной машины. Это преступление!

— Обычная дорожная еда, Саймон. Забудь.

— Обычная глупость! — ответил он и высоко поднял чашку. Я боялся, что он швырнет ее через всю комнату. Вместо этого он церемонно опрокинул содержимое на оскорбившую его курицу и то, что пыталось изобразить жареный картофель. Я предложил ему половину своей шоколадки, надеясь успокоить.

— Я не против платить деньги, — сказал он тихо. — Я сам постоянно их трачу. Но вот такой цинизм меня бесит.

— Цинизм? — поинтересовался я. — Обычный грабеж на шоссе, но стоит ли называть это цинизмом?

— Именно он и есть. Воры-вредители знают, что ты у них в руках, поскольку застрял здесь на автостраде. У тебя нет возможности зайти к конкуренту по соседству. Ты устал, тебе нужно передохнуть после дороги. Они делают вид, что предлагают тебе помощь и поддержку. Это наглая ложь. Они предлагают тебе на самом деле отвратительное пойло и потроха, и тебе приходится это брать. Они знают, что мы не будем возражать. Мы же англичане! Мы не любим поднимать шум. Мы берем то, что нам дают, потому что, на самом деле, лучшего мы не заслуживаем. Разбойники знают это и пользуются своим знанием как дубиной. Поэтому я и называю это чертовски циничным.

— Не так громко, — попросил я. — Люди смотрят.

— Вот и хорошо! — громче прежнего крикнул Саймон. — Эти подонки, торговцы помоями, украли мои деньги, но они не дождутся, чтобы я спокойно согласился с этим. Я не собираюсь с кротостью сносить подобные унижения!

— Ладно, ладно, успокойся, Саймон, — сказал я. — Просто пойдем отсюда.

Он бросил пустую чашку на стол, встал и вышел. Я торопливо сделал последний глоток чая и поспешил за ним. На парковке я совсем другими глазами посмотрел на путников, пьющих чай в комфорте и уединении своих автомобилей. Теперь они представлялись мне верхом благоразумия.