— О да! Всегда. Добро — всегда добро, и Всевидящий Господь всегда благ. Через Него обретает смысл благо.

— Значит, когда нас одолевает зло, это ради большего блага, — сказал я, силясь понять его философию.

Эмрис принял мой глупый ответ, но легонько его подправил.

— Можно сказать и так, но это будет не совсем верно. Видеть зло и называть его благом — хулить Бога. Хуже того, это лишает благо всякого смысла. Бессмысленное слово отвратительно, ибо, когда ело- ва теряют значение, то, чему они соответствовали, безвозвратно уходит из мира. Это великая и сложная истина, Анейрин. Думай о ней.

Я задумался, но все равно ничего не уразумел.

— И все-таки, — сказал я, — если Пресвятой Бог благ, а дурное все равно случается, что мне говорить?

— Говори просто: "Случилось дурное". Господь не желал этого, но, будучи Богом, может обратить само зло к благой цели. Это Его и наш труд в этом мире — поднимать упавших и обращать дурное ко благу. — Он коснулся рукой лица. — Даже моя слепота в конечном счете обернулась добром.

— Потому что ты прозрел? — удивился я.

— Нет, — отвечал он, — потому что долго не прозревал.

Теперь я окончательно запутался. Эмрис, видя это, сказал:

— Ты не понимаешь, потому что не веришь мне.

— Ноя хочу понять!

— Тогда слушай: Господь благ, Его дары даются каждому во благовремении в соответствии с Его замыслом. Я претерпел слепоту, дабы лучше постичь козни тьмы и сильнее ценить свет. Когда я осознал эту истину, Богу было угодно вернуть мне зрение.

Я понимал, что все это как-то связано с Морганой, но не мог проникнуть в загадку. Эмрис говорил, как священник с амвона. Я чувствовал, что слова его истинны, однако истина эта была слишком глубока для меня. Или я сам был слишком мелким сосудом, чтобы ее вместить. Не знаю.

В тот вечер, когда мы вместе ели у костра, Мирддин Эмрис рассказывал мне о своей жизни с Обитателями холмов: как он заблудился, как его подобрали банши из фейна Сокола и едва не принесли в жертву, как он учился их искусству у Герн-и-фейн, мудрой старухи племени.

Он рассказывал про свою жизнь, и я наконец понял, что означали его слова: "Сколько всего уходит безвозвратно". Я видел, как отличается нынешний мир от того, который описывал Эмрис, и как быстро он продолжает меняться.

Смотри! Летнее Царство в расцвете и старый мир должен освобождать место!

Аминь!

Несколько дней спустя мы оставили святилище и вернулись в Каер Лиал. Теперь с возвращением Пендрагона двор оживился. Властители Британии нескончаемой чередой шли через его покои.

Духовенство являлось с просьбами. Верховный король строил церкви, учреждал обители, раздавал земли монастырям. Королева Гвенвифар ревностно делила его труды. Из своих собственных средств она сеяла зерна благочестия и всячески содействовала добрым делам. Она была истово добродетельна, неукротимо набожна и бесстрашна в любви. Воительница, ни в чем не уступающая Артуру, она беспощадно сражалась против зла и невежества.

Я все видел, все слышал и все запоминал — пряча в памяти, как сокровище. И не зря! Я сдружился с Бедивером и подолгу с ним разговаривал. У него была душа барда и память друида. Часто мы начинали беседу вечером, а закончив, поднимали глаза и видели, что в зал заглядывает алый рассвет.

С Каем мы тоже сблизились, и он помогал мне как мог. Впрочем, его нерассуждающая преданность порой мешала выведать у него, как именно протекала та или иная битва. "Артур — это Артур, верно? Медведь! Никто с ним не сравнится — так кто против него устоит? Одного этого довольно, чтоб выиграть войну!"

За этот год в святилище Круглого стола прошли еще два Совета: один на осеннее равноденствие, другой на зимнее солнцестояние, перед самым Рождеством. На первом я не был, на втором уже привычно заботился о лошадях.

Три промозглых дня я просидел у потрескивающего костерка на холме под ротондой. Со стороны моря налетал ветер со снегом. К тому времени как участники совета вышли из ротонды, я чуть не окоченел. Они вышли в зимнее ненастье с песней на устах, голоса их звенели от радости. Я понял: случилось что-то необычайное, и тут же постарался выяснить, что.

— Из-за чего это пение, Мудрый Эмрис? — спросил я, выбегая им навстречу.

Король Артур услышал мой вопрос и ответил.

— Сегодня радостный день! — вскричал он. — Предстоит завершить великий труд! Величайший на Острове Могущественного с тех пор, как Бран Благословенный воздвиг свой золотой трон.

Артур имел в виду Седалище Закона — золотое кресло Брана, с которого тот судил свой народ. Решения Брана, непререкаемые в своей справедливости, стали законом на тысячу лет. В старые времена Правда Брана была единственным уложением для этой страны.

— Что должно произойти, Пендрагон? — спросил я.

— Круглый стол примет в себя самое святое, что есть на земле. — Он улыбнулся и похлопал меня по плечу, чуть не свалив с ног. Они с Эмрисом пошли к огню, оставив меня в полнейшем недоумении.

На выручку мне пришел Бедивер.

— О чем они говорили? — спросил я — Что самое святое на земле?

— Неужто ты никогда не слышал о Граале? — промолвил он на ходу. Я пристроился рядом с ним. — Чаша Тайной вечери, которую Господь благословил, сказав: "Сия есть Кровь Моя, за вас проливаемая. Пейте из нее в Мое воспоминание".

— Конечно, я знаю про эту чашу, — отвечал я, — но какое отношение имеет она к нам?

— Эта чаша здесь, в Британии. Эмрис ее видел и, говорят, Авал- лах, да и другие тоже.

— Где же она?

Бедивер рассмеялся.

— Это нам и предстоит выяснить.

— Как?

— Вот именно, как! — Он посмеялся над моим ненасытным любопытством и объяснил: — Не силой оружия, будь уверен. Не хитростью или коварством. Но, — задумчиво продолжал он, — быть может, постоянством в вере и силой праведности, истинным стремлением чистого сердца — этим всем можно ее достичь.

— Нужно быть ангелом, — заметил я.

Бедивер посмотрел на меня ясными черными глазами и кивнул, еле заметная улыбка тронула его губы.

— Сейчас люди призваны быть в этом мире ангелами, Анейрин, и делать работу ангелов.

Что он хотел этим сказать, я понял только сейчас — слишком поздно. Тогда это было так близко, что я не видел. Да простит меня Господь, я был мал и очень многого в мире не разумел.

Рождество в Каер Лиале... так я представляю себе рай. У отца этот день чтили превыше других, но никогда не праздновали так, как при дворе Артура. Епископы и архиепископы, священники и монахи, короли, лорды и их свита потоками текли в град Артура.

Я трудился с раннего утра до поздней ночи то конюхом, то стольником, то кравчим. На конюшне, на кухне, в доме — везде, где нужна была пара рук. Я работал без устали и валился на лежанку, не чуя под собой ног. Однако то было самое счастливое время в моей жизни.

Дворец Артура, всегда звенящий весельем, наполнился ликующей радостью, упоением, сладким, как мед, духом гармонии и согласия. О, это был крепкий напиток, он пьянил и кружил голову. Я и сейчас слышу смех, отдающийся во всех закоулках. Дружески сдвинутые чаши, веселое пение.

Обедню служил благочестивый Самсон из Дола со своим учеником Колумбой. Высокий, худощавый, он читал Священное Писание, и его раскатистый голос гудел, как колокол. Он читал Слово Божье и возносил свой изумительный голос в молитве. И если рядом случались бесы, они наверняка рассеивались, а наши души уносились к небесным вершинам святости.

После обедни был пир, песни и раздача даров. Сам я получил кинжал с золотой рукоятью от Верховного короля и прекрасный синий самоцвет от Бедивера. Кай налил мне чашу душистого вина и велел осушить за его здоровье.

В разгар этого счастливого времени явились те, кто должен был присягнуть на верность Артуру: властители или их сыновья, желавшие стать кимброгами. Были среди них и несколько знатных пиктов, которые хотели мира и согласия с Артуром. Одного из этих юношей звали Медраут.