Я кивнул, и Роберт на мгновение задумался, затем кивнул в сторону гостиной, где тихо потрескивал камин.

— Тогда пойдем к камину. Там удобнее поговорим.

Мы прошли в гостиную, где огонь горел ровно, отбрасывая мягкие золотистые блики на стены. Отец опустился в свое любимое кресло с глубоким вздохом усталости и удовлетворения. Я устроился на полу у его ног, прислонившись спиной к теплому камню очага. Это была наша привычная позиция для вечерних разговоров — он наверху, я внизу, тепло огня за спиной.

Несколько секунд мы молчали, и в воздухе висел только треск дров, игра теней и запах дыма с остывающим ужином. Атмосфера была идеальной — домашней, безопасной, интимной.

— Ну, — произнес отец добродушно, откидываясь в кресле. — Давай, рассказывай. Что за особенное желание?

Я сжал кулаки, чувствуя, как пальцы впиваются в ладони, и слова, которые я репетировал весь вечер, вдруг куда-то пропали. Приходилось начинать заново, подбирая каждое слово осторожно, словно ступая по тонкому льду.

— Пап, — начал я, и голос дрогнул от усталости и волнения. — Я… я хотел бы поговорить с тобой о чём-то важном.

Кружка, которую отец держал в руке, замерла на полпути ко рту. Он медленно опустил её на подлокотник и повернулся ко мне, прищурившись.

— О чём, сынок?

Я облизнул пересохшие губы, собираясь с силами.

— Мне… мне нужна твоя помощь. Нужно спасти одного мальчика.

Роберт моргнул, явно не ожидая услышать ничего подобного.

— Спасти? — переспросил он медленно. — Какого мальчика?

— Его зовут Том, — произнёс я чётко, преодолевая желание просто лечь спать и забыть об этом разговоре. — Том Реддл. Ему сейчас шесть лет. Он живёт в магловском приюте. В Лондоне. Приют называется Вул.

Лицо отца изменилось мгновенно, и опьянение словно испарилось из его взгляда, оставив только трезвую, острую тревогу. Кружка с чаем выскользнула из пальцев, но папа успел поймать её палочкой, отлевитировав на стол. Он вскочил с кресла, прошёлся по комнате, затем резко обернулся ко мне.

— Откуда ты это знаешь?! — голос повысился, в нём звучало возмущение, смешанное с бессилием. — Опять твои видения? Мерлин, Рубеус, ну почему… почему ты не можешь просто… — он оборвал себя, снова провёл рукой по лицу.

Несколько секунд папа дышал глубоко, явно пытаясь успокоиться, и я видел, как напряжение медленно уходит из его плеч. Когда он заговорил снова, голос был тише, хотя в нём всё ещё слышалась смесь смирения и усталости.

— Хорошо. Хорошо. — Он вернулся к креслу, опустился в него тяжело. — Расскажи. Что ты видел?

Я сглотнул, подбирая слова, чувствуя, как каждое из них даётся мне с трудом из-за накопившейся усталости.

— Он такой одинокий, пап, — начал я, вкладывая в слова всю искренность, на которую был способен. — Совсем один в этом приюте. Его никто не любит. Воспитатели боятся его — или будут бояться скоро. Дети сторонятся. А он… он, возможно, даже не знает ещё, что он волшебник. Или только начинает понимать, что с ним происходит что-то странное.

Я замолчал, нахмурившись.

— Я не уверен, пробудилась ли у него магия уже. В моих видениях… всё нечётко. Но я знаю точно — он магический ребёнок. Его мать была волшебницей. Чистокровной. Из древнего рода.

Отец слушал молча, сжав челюсти.

— А отец? — спросил он тихо.

— Магл, — ответил я. — Том Реддл-старший. Из богатой семьи. Он… он бросил мать Тома, когда узнал, что она ждёт ребёнка. Или не узнал — просто сбежал от неё. Мать добралась до приюта и умерла при родах. Том вырос там один, не зная ничего о магическом мире, ничего о своих корнях.

— И семья матери? — в голосе папы прозвучала надежда.

Я медленно покачал головой.

— Есть. Дед — Марволо Гонт*. Дядя — Морфин Гонт. Но они… они не знают о Томе. Или… — я замялся, подбирая слова, — или им всё равно. Они живут в глуши, в разрухе. Деградировавшие чистокровные, цепляющиеся за прошлое величие рода. Сумасшедшие, злые, опасные. Мальчик остался один.

Отец открыл глаза, и в них читалось потрясение.

— Гонты? — переспросил он хрипло. — Потомки Слизерина?

Я кивнул.

— Как… как можно так поступить? — прошептал папа. — Бросить своего внука и племянника, ребёнок-волшебник, наследника своего древнего рода, в магловский приют? Среди тех, кто не понимает его? Это…

Он не закончил, но я увидел, как в его глазах разгорается гнев — праведный, честный гнев человека, который сам растит сына в одиночку и знает, чего это стоит.

— Пап, — тихо сказал я. — Ему нужна помощь. Настоящая помощь. Кто-то должен забрать его оттуда до того, как… до того, как будет слишком поздно. Показать ему, что он не один. Что его магия — если она уже проявилась — это не проклятие. Что он может быть… нормальным. Что его не должны бояться.

Я сделал паузу, глядя на отца.

— Если он останется там один, в этом приюте, не понимая, кто он такой, не зная о своём наследии, о магии… если к нему не придёт никто, кто покажет ему правильный путь… случится что-то очень, очень плохое.

Роберт наклонился вперёд, положив локти на колени, и посмотрел мне в глаза.

— Слушай, сын, — начал он, и в голосе звучала такая усталость, что казалось, он постарел на несколько лет за эти минуты. — Уже очень поздно. Я… я не совсем трезв. А ты устал, я вижу. Это серьёзный разговор. Слишком серьёзный, чтобы вести его сейчас, когда мы оба еле на ногах стоим.

Он протянул руку, положил ладонь мне на плечо — жест одновременно успокаивающий и отстраняющий.

— Мы поговорим об этом завтра. Хорошо? Когда я смогу думать ясно. Когда… когда смогу всё взвесить. Обещаю, что мы обсудим это. Но не сейчас. Это… это очень серьёзное дело. Мальчик в приюте, потомок Слизерина, при живом отце-магле и живых родственниках-волшебниках… Мне нужно подумать. Мне нужно понять, что вообще можно сделать в такой ситуации. Нужно ли вмешиваться. Имеем ли мы право. И если да — то как.

Я понимал его и понимал, что просить сейчас окончательного решения было бы глупо. Семя посеяно, интрига запущена, и теперь нужно дать ему время обдумать, переварить. Я медленно кивнул, чувствуя облегчение от того, что самая тяжёлая часть позади.

— Хорошо, пап.

Роберт тяжело поднялся с кресла, подошёл ко мне и снова положил руку на плечо — жест привычный, успокаивающий его самого больше, чем меня.

— Пойдём спать, — сказал устало. — Длинный выдался день. Очень длинный.

Мы поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж, и каждая ступенька давалась мне с трудом, словно ноги налились свинцом. Отец проводил меня до моей комнаты, помог забраться в кровать, укрыл одеялом. Его движения были механическими, автоматическими — мысли явно были далеко.

— Спокойной ночи, Рубеус, — прошептал он, мягко и аккуратно потрепав меня за плечо.

— Спокойной ночи, пап.

Роберт задержался на пороге, обернувшись. В свете коридорной свечи его лицо казалось старше, измученнее. Он смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, но не произнёс больше ни слова.

Затем дверь закрылась, и я остался один в темноте, проваливаясь в сон почти мгновенно от накопившейся усталости. Последней моей мыслью было то, что я столкнул и этот камень с горы — и теперь остаётся только надеяться, что он не вызовет лавину.

*Рубеус не знал, что Марволо Гонт к этому моменту уже несколько лет как мёртв — старик умер в одиночестве где-то между 1926 и 1928 годами, вскоре после возвращения из Азкабана. Его сын Морфин, вернувшись домой в 1928 году после трёхлетнего срока, нашёл отца мёртвым в их запущенном доме.

Утро пришло слишком рано, возвестив о себе едва уловимым, но настойчивым запахом гари. Снова именно запах сработал в качестве будильника. Я проснулся, принюхался и спустился вниз, чувствуя, как тревога последних дней сжимает грудь невидимыми тисками. Сегодня предстоял тот самый разговор — тот, которого я ждал и боялся одновременно.