Томас хмуро кивнул, но обида всё ещё читалась на его лице.

— Давай лучше выпьем мировую, — Роберт налил две рюмки виски, слегка плеснув мимо одной из них, но не обратив на это внимания. — как в старые добрые времена. За дружбу, за праздник, за то, что мы все здесь собрались!

Том взял рюмку, посмотрел на Роберта, потом на меня, выдохнул и наконец улыбнулся — уже по-настоящему, без обиды.

— Ну, за дружбу так за дружбу, — согласился он.

Они чокнулись и выпили залпом. Гости зааплодировали, и напряжение растворилось. Томас вернулся к столу, и застолье продолжилось, словно ничего и не было.

А я сидел на своём месте, глядя на ярко-красную дудку, которая теперь лежала среди других подарков как немой свидетель неудавшегося розыгрыша. И понимал, что только что прошёл ещё одно небольшое испытание на «детскость». Настоящий четырёхлетний ребёнок схватился бы за дудку и начал бы дудеть до посинения, сводя с ума всех вокруг. Но не я. Слишком мало у меня было желания быть им.

Было уже около трёх часов дня, когда застолье достигло своего пика. Гости шумели, смеялись, рассказывали байки. Кто-то уже изрядно подвыпил, кто-то только начинал. Стол был завален пустыми тарелками и бутылками, но еда всё прибывала — отец периодически выходил на кухню и приносил новые блюда. Атмосфера была тёплой, дружеской, непринуждённой.

И вот тогда, когда никто уже не ждал новых гостей, раздался очередной хлопок аппарации. Но этот звук был каким-то… иным. Более мощным, уверенным, словно сама магия подчёркивала статус прибывшего.

Роберт, сидевший во главе стола с кружкой эля в руке, вздрогнул и резко обернулся к окну. Его лицо вытянулось в удивлении, потом расцвело широкой, почти детской улыбкой.

— Не может быть, — пробормотал он, вставая так резко, что чуть не опрокинул стул. — Это же…

Дверь распахнулась, и на пороге появилась фигура.

Это был мужчина преклонного возраста, но возраст его было сложно определить точно — он мог быть и шестидесяти, и восьмидесяти лет. Высокий, стройный, с идеально прямой спиной. Волосы — густые, седые, аккуратно зачёсанные назад. Борода — короткая, ухоженная, тоже серебристая. Лицо — изрезанное морщинами, но не дряблое, а скорее благородное, с чётко очерченными чертами. Глаза — серые, проницательные, с хитрым прищуром. На нём была дорогая мантия тёмно-синего цвета с серебряной отделкой, явно сшитая на заказ. В руке — трость с округлым узорчатым деревянным набалдашником.

Он стоял в дверном проёме, осматривая собравшихся с лёгкой усмешкой, словно оценивая, достойна ли компания его присутствия.

— Альберт! — Роберт бросился к нему, расталкивая гостей. — Ты наконец выбрался из своей берлоги! Не верю своим глазам! Столько времени прошло!

Старик расплылся в улыбке — и в этот момент вся его благородная суровость растаяла, уступив место тёплой, искренней радости.

— Роберт, мой мальчик! — голос Альберта был глубоким, бархатным, с мягкой старческой хрипотцой. — Как я мог пропустить день рождения моего любимого двоюродного внука!

"Мой мальчик".

Я вздрогнул, услышав эту фразу. Не от испуга — от внезапного флешбэка, который накрыл меня волной. "Мой мальчик" — это же классическая фраза старого Дамблдора из канона*. Та самая, которой он обращался ко всем подряд — к Гарри, к Снейпу, к кому угодно. Фраза, которую в фанфиках всегда выделяли, иронизировали над ней, делали маркером манипулятивного доброго дедушки.

И вот теперь я слышу её из уст совершенно другого старика, в совершенно другой ситуации, за десятилетия до рождения Гарри Поттера.

Это что, всех британских волшебников преклонного возраста на каких-то курсах учат этой фразе? Обязательная программа для пенсионеров? "Поздравляем, вы дожили до семидесяти, теперь должны обращаться ко всем молодым 'мой мальчик'?"

Я еле сдержал нервный смешок. Нелепость ситуации била по мозгам. Я попаданец, застрявший в теле четырёхлетнего полувеликана, на дне рождения которого пожилой волшебник произносит знаковую фразу, которая станет мемом через несколько десятилетий.

Но никто вокруг не замечал ничего странного. Для них это была просто тёплая, отеческая фраза. Обычное обращение старшего к младшему. Ничего особенного.

Только для меня она звучала как эхо из будущего.

Хотя, если честно, Альберт и внешне немного напоминал будущего старого Альбуса Дамблдора — та же статная фигура, те же длинные седые волосы, та же манера держаться с достоинством, но без высокомерия. Даже имена созвучны: Альберт — Альбус. Будто кто-то решил сделать пробную версию великого волшебника и выпустил её в мир на пяток десятилетий раньше.

Но меня успокаивало то, что это, типичная ролевая модель для некоторых британских стариков — таких, что подражают легендарному Мерлину, пытаясь выглядеть мудрыми наставниками с налётом загадочности и копируя характерные черты внешности и одежды. В магической Британии таких хватает. Я уже встречал подобный типаж несколько раз: длинные бороды, глубокомысленные взгляды, склонность к афоризмам и отеческим интонациям. Это было своего рода культурное явление, почти традицией среди волшебников определённого возраста и статуса. Хочешь выглядеть уважаемым патриархом? Отрасти бороду, соответствующе оденься, говори загадками и обращайся ко всем со снисходительностью.

Так что, возможно, Дамблдор в будущем просто идеально впишется в эту роль, потому что она уже существует как архетип. А я просто паникую из-за совпадений, которых на самом деле полно в любом мире.

Они встретились посередине комнаты и обнялись — крепко, по-мужски, похлопывая друг друга по спине. Альберт был более высоким и статным, держался с таким достоинством, что казался величественным, несмотря на возраст.

— Да сколько же времени прошло! — Роберт отстранился, держа старика за плечи и разглядывая его с нескрываемой радостью. — Три года, дядя! Целых три! Помнишь, когда родился Рубеус, ты был здесь. Помогал мне пережить всю ту… драму. С Фридвульфой. Со всеми обстоятельствами.

— Помню, — голос Альберта стал тише, серьёзнее. — Конечно, помню. Это было… непростое время. Для тебя, для ребёнка… — Он покачал головой. — Я тогда и не думал, что придётся уезжать так скоро. Но здоровье подвело. Пришлось отправиться за границу, искать лечение.

Роберт кивнул, в его глазах мелькнула старая боль.

— Я понимаю, дядя. Твоё здоровье было важнее. И ты помог мне, как мог, перед отъездом. Дал советы, поддержал. А потом… — Он слегка улыбнулся. — Потом мы только и могли, что письмами общаться. Три долгих года.

— Три долгих года, — эхом повторил Альберт. — Но твои письма согревали душу, Роб. Я следил за жизнью мальчика, радовался каждому твоему рассказу о нём. И когда понял, что здоровье восстановилось, что могу вернуться… Решил, что не могу пропустить его четырёхлетие. День рождения моего единственного внучатого племянника.

Роберт немного помрачнел, услышав слово "единственного". Он сжал плечи старика чуть сильнее.

— Единственного, — эхом повторил он. — Дядя, скажи… За эти три года, пока ты был за границей, поправлял здоровье… Неужели так и не нашлось ни одной ведьмы, готовой стать миссис Данновер? Не встретил достойную даму, которая смогла бы составить тебе компанию?

Альберт фыркнул — коротко, с лёгкой горечью — и покачал головой.

— Нет, Роб. Я слишком стар для таких глупостей. Да и к чему мне семья на закате лет? — Он положил руку на плечо отца. — У меня есть ты. Есть этот замечательный мальчик. Этого мне достаточно. Разве я должен сожалеть о несостоявшейся семье, если у меня есть вы?

Роберт вздохнул, и на его лице отразилось что-то вроде печали.

— Жаль, дядя. Ты бы был прекрасным отцом. Лучше многих, кого я знаю.

— Может быть, — пожал плечами Альберт, и в его голосе прозвучала философская усталость. — Но судьба распорядилась иначе. Зато теперь я могу баловать твоего сына подарками и не нести за это никакой ответственности. — Он усмехнулся. — Привилегии бездетного старого холостяка, знаешь ли.