Ту же процедуру отец проделал и с библиотекарем. Когда мы вышли на улицу, темный вечерний Лондон встретил нас прохладой и шумом.

— Я, кажется, проголодался от всей этой… учебы, — сказал отец, впервые за долгое время посмотрев мне прямо в глаза. В его взгляде больше не было ни строгости, ни подозрительности. Только усталость и что-то еще, новое и непонятное. — Подозреваю, что ты тоже. Как насчет ужина в "Дырявом котле"? Но на этот раз — чур, без каких-то новых придумок и без экзаменов.

Обратный путь из «Дырявого котла» был делом одного мгновения — шаг в ревущее зеленое пламя, головокружительный кувырок по каминной сети, и вот мы уже стоим посреди нашей тихой гостиной. Но эта тишина была обманчива. Она не успокаивала, а давила, наполненная невысказанными мыслями.

Следующие несколько дней Роберт почти не разговаривал. Это было не то сердитое или усталое молчание, к которому я успел привыкнуть, а молчание напряженной, глубокой внутренней работы. Мне казалось, я буквально вижу, как в его голове со скрежетом проворачиваются шестеренки, пока он в очередной раз пытается уложить в сознании новую картину мира. Мой папа уже почти свыкся с мыслью, что его сын — полувеликан, чья физическая мощь росла не по дням, а по часам. Теперь же к этому добавился новый, куда более ошеломляющий факт: мой разум оказался своего рода шкатулкой с предсказаниями, где хранились знания о грядущих битвах магов и маглов, дополненные поразительной эрудицией и зрелостью суждений.

Наблюдая за родителем со стороны, я старался быть как можно незаметнее, понимая, что лезть к нему сейчас с вопросами или новыми откровениями — все равно что подливать масла в огонь. Вывалив на этого человека и так слишком много, я огорошил и загрузил его. Моей задачей было дать ему время прийти в себя.

Роб, в свою очередь, тоже проявлял предельную осторожность. Он явно опасался снова «подорваться» на мине моих знаний, как это случилось уже дважды за последнее время. В его отношении ко мне отчетливо наметился сдвиг. Он все еще был моим отцом, любящим и заботливым, но теперь смотрел на меня не как на неразумного ребенка, а скорее как на подростка, который неожиданно для всех доказал свою зрелость и пугающую осведомленность.

Прежде наши дни текли размеренно и предсказуемо: подъем на рассвете, завтрак, работа в лесу или по хозяйству, обед, снова дела и долгий, уютный вечер у камина. Роберт сидел в своем любимом кресле, слушал радио — то волшебную, то маггловскую станцию — или просто молчал, глядя на огонь. В это время я тоже находился рядом, перебирая собранные за день ингредиенты или листая книжки. Иногда он рассказывал мне истории о лесных обитателях или читал вслух. Это была тихая, спокойная жизнь человека, нашедшего свое место и не искавшего перемен.

Теперь все изменилось.

Мы по-прежнему вставали рано, но мой родитель теперь поднимался еще раньше. Я просыпался от звуков в доме: шагов, скрипа половиц, приглушенного бормотания заклинаний. Когда я спускался на кухню, завтрак уже стоял на столе, но сам Роб часто отсутствовал. Я находил его во дворе, в сарае или уже в лесу, где он занимался своими делами.

Вечера тоже изменились до неузнаваемости. Кресло у камина пустовало. Радио больше не играло. Ни волшебное, ни магловское. Вместо него по вечерам в доме воцарялась тишина, наполненная шорохом страниц и скрипом пера. Отец достал из старого сундука свои хогвартские конспекты, свои учебники по защите от тёмных искусств, по зельеварению, по рунам. Он перечитывал их снова и снова, делая пометки, выписывая что-то на пергамент.

После ужина, который мы все еще ели вместе, отец коротко взъерошивал мне волосы, говорил: «Ложись вовремя, Рубеус», — и уходил. Иногда в свой кабинет, а порой — вниз, в лабораторию. Оттуда доносились приглушенные звуки: шипение котла, потрескивание пламени, редкие, четкие слова заклинаний или тихие, долгие речитативы.

Я больше не видел его лица в мягком свете камина, не слышал размеренного дыхания отдыхающего человека. Теперь он был постоянно в движении, постоянно занят. Даже когда его тело находилось рядом, разум витал где-то далеко — строил планы, просчитывал варианты, готовился к будущему, которое я описал как неизбежное.

Внешне он изменился несильно, но я, проживший в этом доме уже больше года, замечал каждую мелочь. Под глазами залегли тени. Движения порой становились резкими, нетерпеливыми. Он больше не останавливался, чтобы полюбоваться закатом или послушать пение птиц. Раньше он иногда улыбался просто так, без причины, наслаждаясь покоем нашего уединенного жилища. Теперь его улыбки были редкими и натянутыми, словно он вспоминал о необходимости улыбнуться сыну, который не должен видеть страх взрослого.

Но в его глазах появилось нечто новое. Жесткая, несгибаемая решимость человека, осознавшего масштаб угрозы и принявшего вызов. Когда он смотрел на меня, в этом взгляде читалась не только любовь и забота, но и клятва. Невысказанная, но абсолютно ясная: «Я не проиграю и защищу тебя. Чего бы мне это ни стоило».

Порой я чувствовал себя виноватым. Своим разумом я прекрасно понимал, что именно я разрушил его спокойную жизнь, что мои «пророчества» превратили размеренный быт лесного егеря в лихорадочную подготовку к войне. Но я также осознавал, что выбора не было. Если я хотел изменить судьбу этого мира, свою собственную и судьбу этого человека, — мне была нужна помощь взрослого мага. А отец был единственным, кому можно было доверять безоговорочно.

Теперь наши дни превратились в работу без остановки. Мы вставали раньше, трудились больше, отдыхали меньше. Я старался помогать как мог: подавал нужное, когда он что-то чинил или мастерил, приносил из кладовой травы и посуду, убирал и распределял по стеллажам созданные товары. В общем, старался еще больше участвовать в домашней и лесной жизни, куда меня снова допустили.

Хотя Роберт по-прежнему ограничивал мое участие. Жестко и однозначно.

— Это слишком тяжело, — говорил он, когда я пытался поднять большой ящик с инструментами.

— Ты еще маленький, — отвечал он на вопрос, могу ли я помочь с магическими защитами.

— Тебе рано это знать, — отрезал он, если я интересовался, что именно происходит в лаборатории.

Я не обижался, понимая его логику. Для него я был малолетним ребенком с пророческим даром — хрупким, драгоценным, нуждающимся в защите. Да, я был необычно силен для своего возраста и говорил не по годам разумно, но это не делало меня магом, не давало ни знаний, ни опыта. У меня не было ни палочки, ни магического образования, ни даже базового понимания того, как работает местная магия, за исключением подсмотренного в быту и вычитанного из детских книжек.

Поэтому я делал то, что мог: старался быть полезным в мелочах, не мешал, когда он был занят чем-то важным, и наблюдал.

Я видел, как постепенно меняется наш дом и хозяйство. Как мой родитель методично, шаг за шагом, превращает наше тихое убежище в крепость, готовую выдержать любые бури.

Началось все с перепроверки уже существующих систем. Тот же камин (подключенный к каминной сети) папа перепроверил дважды, обновив обереги, руны и чары на нем самом, на внешних кованых каминных дверцах и на трубной задвижке. Он разобрал половицы перед этим камином, что-то сделал с досками и каменным основанием и заново все собрал.

Но потом Роб начал проводить всеобщую модернизацию и усиление. Утро пятого дня папа разбудил меня еще до рассвета, когда за окнами стояла густая предутренняя мгла, а воздух был напитан влажной прохладой осени. Спустившись на кухню, обнаружил, что завтрак уже ждал на столе, но папа стоял у входной двери, глядя во двор, где на траве лежали аккуратные ряды каких-то предметов.

— Сегодня начинаем укреплять защиту территории, — сказал он негромко, не оборачиваясь. — Хочешь посмотреть?

Кивнул, хотя родитель меня не видел. Быстро проглотив кашу и запив ее теплым молоком, выскочил во двор.