Я почувствовал, как внутри поднимается волна отчаяния. Логика старика была безупречна. С точки зрения аристократа, вмешиваться в судьбу такого полукровки с плохой наследственностью — безумие.

— Потому что никто другой этого не сделает, — мой голос зазвенел от напряжения. — Дамблдор, декан Гриффиндора, придёт к нему только через пять лет. Когда будет уже поздно. Когда Том уже сформируется как социопат, научившийся носить маску обаяния. Министерство? Они увидят в нём просто ещё одного грязнокровку, пока он не станет достаточно сильным, чтобы захватить это Министерство.

Я встал со стула. Мне нужно было двигаться, чтобы выплеснуть эмоции.

— Сэр, вы спрашиваете, почему мы? Потому что мы знаем. Знание — это не только сила, это ответственность. Если мы пройдём мимо, зная, кем он станет… кровь его жертв будет и на наших руках. И потом… — я замялся, подбирая слова, которые зацепили бы прагматичного отставного чиновника. — Это инвестиция.

Глаза деда сверкнули интересом.

— Инвестиция? Поясни.

— Я уже говорил. Том Реддл обладает потенциалом величайшего мага столетия. Если этот потенциал направить в мирное русло… Если дать ему семью, любовь, ориентиры… дружбу, просто проявить к нему хорошее человеческое отношение. В таком случае он может стать не разрушителем, а созидателем. Он может стать… нашим союзником. Сильнейшим союзником.

Альберт усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

— Ты предлагаешь вырастить собственного карманного Тёмного Лорда? Смело. Очень по-слизерински, Рубеус.

— Я предлагаю не дать ему стать Тёмным Лордом, — твёрдо ответил я. — Я предлагаю дать ему шанс стать человеком.

— Хорошо, — негромко сказал старик, и в голосе прозвучало решение, твёрдое и окончательное. — Я помогу вам. Не потому, что верю безоговорочно в каждое предсказание, которое ты сделал, Рубеус. Хотя доказательства, которые ты предоставил, впечатляют. И не потому, что хочу спасать мир от будущего тёмного мага, существование которого пока гипотетично. А потому, что ребёнок, живой, реальный мальчик, страдает прямо сейчас, в этот момент, пока мы тут сидим и рассуждаем о судьбах и предсказаниях. И если мы можем ему помочь, дать ему шанс на нормальную жизнь, то обязаны попробовать, независимо от того, кем он станет в будущем.

Папа выдохнул с облегчением, и я увидел, как напряжение схлынуло с его плеч, оставив лицо усталым, но умиротворённым:

— Спасибо, Альберт, — тихо отозвался Роб, и в голосе прозвучала искренняя благодарность. — Я знал, что могу на тебя рассчитывать.

Дед махнул рукой, отметая благодарности:

— Не благодари раньше времени, Роберт, — заметил он суховато, но без жёсткости. — Впереди долгий путь, полный препятствий, которые мы даже не можем предвидеть сейчас. Вы взяли на себя ответственность за чужую судьбу. Это тяжёлая ноша. Особенно для твоих четырёхлетних плеч, Руби. Надеюсь, твоя спина, хоть и наполовину великанская, выдержит.

Я выдохнул, чувствуя, как дрожь в ногах сменяется слабостью облегчения. Мы сделали это. Мы перешли Рубикон.

— И все равно, спасибо, — прошептал я.

Егерь потянулся к остывшему чайнику, машинально проверяя его температуру, но накладывать заклинание подогрева не стал. Альб задумчиво смотрел в окно, где зимнее солнце поднималось над верхушками деревьев леса Дин.

— Много работы предстоит, — наконец отметил двоюродный дед, поворачиваясь к нам. — С документами, с Министерством, с самим мальчиком. Это не будет быстро и не будет просто.

— Мы справимся, — ответил отец просто.

Дедушка кивнул, и больше ничего не требовалось говорить.

Тот утренний разговор на кухне всё изменил. Втроём — егерь, отставной чиновник и ребёнок с чужой памятью в голове — мы решили переписать судьбу, которая ещё не была окончательно высечена в камне.

После завтрака Альб немного изменил позу — убрал со стола свою тарелку, отодвинул кружку, освобождая пространство между нами, словно расчищая площадку для чего-то значимого, требующего внимания и сосредоточенности. Его взгляд смягчился, потеплел, но не потерял той внимательности, которая читалась в каждом движении зрачков, в лёгком прищуре, выдающем привычку наблюдать и анализировать.

— Рубеус, — обратился он негромко, и в голосе зазвучала нотка, которой не было раньше — не строгость, не официальность, а что-то вроде заботливого любопытства, интереса человека, который действительно хочет понять, а не просто проверить. — Роб многое рассказал мне о твоём даре. Но теперь я хотел бы услышать от тебя самого. Если ты готов, конечно. Это не допрос, мальчик. Просто разговор.

Я кивнул, сглотнув комок в горле, который почему-то снова появился, несмотря на все предыдущие успокоения и объяснения.

— Готов, дедушка Альберт, — ответил я тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что вы хотите знать?

То, что последовало дальше, было методичным, почти следственным расспросом — но проведённым с такой мягкостью и тактом, что не ощущалось как давление или угроза. Данновер задавал вопросы один за другим, выстраивая их в логическую цепочку, уточняя детали, сопоставляя факты, которые он уже знал из записей отца, с тем, что я сообщал сейчас. Он интересовался выборами Международной Конфедерации Магов тридцать второго года — кто баллотировался, какие силы стояли за кандидатами, как разворачивались события в Бутане, про Цилиня и разоблачение обмана Гриндевальда. Потом перешёл к самому Гриндевальду — его предыстории, планам, его армии, его идеологии превосходства магов над маглами, грядущей войне, которая должна была охватить Европу и переплестись с магловским конфликтом. Я отвечал осторожно, дозируя информацию, стараясь звучать как провидец, который наблюдает образы и картины, а не как взрослый человек, который изучал историю по книгам и фильмам. Рассказывал о видениях, о вспышках будущего, о том, что детали иногда размыты, но общие контуры ясны. Дед слушал внимательно, изредка уточнял какую-то мелочь, следя, чтобы я не запутался в противоречиях.

Потом он перешёл к механике самого дара — контролирую ли я озарения, приходят ли они сами, могу ли вызвать пророчество о конкретном человеке или событии по желанию. Я объяснял, как умел — что это похоже на воспоминания о том, что было и чего ещё не было, что они приходят неожиданно, во сне или наяву, что я не могу управлять ими, только принимать то, что показывает дар. Отставной чиновник задал жёсткий вопрос — могу ли я предсказать его смерть. Папа дёрнулся при этих словах, но промолчал, ожидая ответа. Я поведал правду — что некоторые вещи различаю, но не хочу озвучивать, потому что знание будущего может причинить боль, изменить поведение человека, и не всегда к лучшему. Добавил, что будущее не высечено в камне, что детали могут меняться. Альб долго всматривался в меня после этого, затем одобрительно склонил голову, назвав мои слова мудрыми для ребёнка моего возраста.

Наконец он перешёл к главному — к Тому Реддлу. Но это не был простой переход к новой теме, а начало ещё одного круга методичного дознания, столь же тщательного, как и расспросы о пророческом даре. Двоюродный дед задавал вопросы с той же следственной точностью — когда именно я получил первое видение о мальчике, при каких обстоятельствах, насколько детальным оно было, совпадают ли разные откровения между собой или противоречат друг другу, менялась ли картина будущего со временем или оставалась неизменной. Он возвращался к уже обсуждённым темам, переформулировав их иначе, чтобы убедиться, что я не запутаюсь в собственных словах, не выдам несоответствие между тем, что утверждал раньше, и тем, что скажу сейчас.

Наблюдая за ним, я невольно отметил поразительное сходство методов старика и отца — они словно прошли одну и ту же школу, обучались у одних и тех же наставников, впитали одинаковые приёмы ведения расспроса. Возможно, так оно и было — Данновер провёл десятилетия в Министерстве, поднялся до высоких постов, возможно работал со следственными отделами, с аврорами, с теми, кто расследует тёмную магию и преступления. А Роберт служил в Отделе регулирования магических существ, боролся с браконьерами, ему тоже требовались навыки допроса, анализа показаний, выявления лжи. Вполне вероятно, что именно Альберт когда-то был наставником молодого егеря, передавал ему эти самые приёмы, учил читать людей, ловить на противоречиях, отличать правду от вымысла. Эта мысль почему-то успокаивала — если оба они применяют одинаковый подход, и я уже выдержал экзамен отца, значит, есть шанс пройти и испытание деда.