Паника нарастала, подкрадывалась, готовая поглотить разум полностью, превратить в бессмысленное кричащее животное, мечущееся в клетке собственного тела. Хотелось бежать, хотелось закричать, хотелось проснуться и обнаружить, что всё это кошмар, продолжение магического сна, который рассеется с восходом солнца. Но это была реальность, холодная, жёсткая, неумолимая.

Мысли метались хаотично, одна сменяла другую с головокружительной скоростью: "Это конец? Я умру здесь, в племени великанов, не дожив до Хогвартса, до приключений, до жизни, которая должна была развернуться? Это ошибка? Надо было не приезжать, надо было отказаться от ритуала, найти другое решение, любое другое! Отец, спаси меня! Мама, помоги! Кто-нибудь, остановите это!"

Но никто не останавливал. Племя наблюдало молча, ожидая продолжения, ожидая шамана, который должен был появиться и начать ритуал, который изменит меня или убьёт, или сделает что-то, о чём я даже не мог догадаться.

И в этот момент, когда страх достиг апогея, когда казалось, что ещё мгновение — и я сойду с ума или сердце разорвётся от ужаса, из землянки у тройного дуба появилась фигура.

Бейнмод Эйнбейн. Медленно, опираясь на костяной посох, он шёл к костру, и с каждым шагом племя замирало всё больше, дыхание становилось тише, движения прекращались.

Ритуал начинался.

Одноглазый гигант приблизился к кострищу медленно, каждый шаг был актом, частью представления, которое началось задолго до того, как я проснулся, может быть, началось в тот момент, когда он впервые увидел меня три дня назад и принял решение провести ритуал. Но сейчас он выглядел иначе, чем при первой встрече — не просто старым великаном с костяным посохом, а чем-то большим, архетипическим, воплощением древней силы, которая существовала задолго до цивилизации, магии, письменности.

На лице его была костяная маска, которую я видел висящей на поясе при первой встрече, но теперь она была надета, закрывая верхнюю половину лица от лба до верхней губы. Маска изображала гибрид зверя и человека — скорее кого-то магического, трудно было определить точно, потому что черты были стилизованными, упрощёнными, но узнаваемыми. Вырезанная из черепа, чьего именно — великана, дракона, какого-то доисторического существа — невозможно было сказать, но размер и форма говорили о том, что это было нечто такое же огромное и могущественное. Глазницы маски были пустыми, провалами в кости, но они светились изнутри тусклым желтоватым светом, который то ли был магией, то ли просто отражением костра, преломлённым через резьбу и структуру кости.

В левой руке шаман держал большой тотем, деревянный, высотой около четырех метров, толщиной с его руку. Дерево было полностью обугленное, чёрное, покрытое сажей, которая пачкала руки шамана, оставляя чёрные следы на его коже. Резьба покрывала весь тотем — звери, медведь с раскрытой пастью, волк в прыжке, олень с ветвистыми рогами, переплетались с рунами и абстрактными узорами, которые казались хаотичными, но, возможно, имели значение для тех, кто понимал язык древней магии.

В правой руке — другой тотем, меньше, высотой около трёх метров, но не менее внушительный. Вырезан из белого мрамора, гладкий, почти без резьбы, только тонкие линии рун, нанесённые с ювелирной точностью. Не смотря на жар костра, этот тотем был холодным, настолько холодным, что воздух вокруг него конденсировался, образуя тонкую дымку, которая поднималась и рассеивалась, как дыхание на морозе.

На спине висел костяной бубен, но не тот, который я видел при первой встрече. Этот был в разы больше, почти во всю его спину. Обод был сделан из гигантских рёбер, изогнутых и сплетённых вместе, образующих круг диаметром несколько метров. Кожа, натянутая на обод, была толстой и покрытой вязью рун, выведенных красной охрой или даже кровью. Колотушка из таких же большущих бедренной кости и позвонка, к которому были привязаны чёрные перья, висела на кожаной петле.

У ног шамана стояла чаша, сделанная из половины черепа, выдолбленного и отполированного. Внутри плескалась жидкость, тёмно-красная, почти чёрная в свете костра — кровь, густая, пахнущая железом и чем-то ещё, органическим, живым. Кровь матери, Фридвульфы, которую она дала перед ритуалом, согласившись принести эту жертву ради сына.

Шаман встал в центре круга, между мной и костром, развернулся лицом к племени, взял и приподнял бубен. Тишина, абсолютная, давящая, в которой даже дыхание великанов казалось слишком громким. Потом он ударил по бубну колотушкой.

Звук был глухим, гулким, резонирующим не только в воздухе, но и в земле, в костях, в груди. Удар прошёл через тело, заставил сердце вздрогнуть, сбиться с ритма, потом подстроиться под новый ритм, заданный бубном. Второй удар. Третий. Медленный, тяжёлый ритм, как биение сердца спящего великана, глубокое, неторопливое, неумолимое.

Старик начал камлать, и голос его был таким, что я никогда не слышал ничего подобного ни в прошлой жизни, ни в этой. Горловое пение, низкое, вибрирующее, создающее обертоны, которые звучали как несколько голосов одновременно, как хор, спрятанный внутри одного человека. Слова были неразборчивыми, может быть, на древнем языке, который никто больше не помнил, может быть, просто звуки, имитирующие речь, но не несущие конкретного смысла, работающие на уровне вибраций, резонансов, воздействия на подсознание.

Племя молчало, не шевелилось, застыло как статуи, смотря на шамана с благоговением и страхом. Только шаман и бубен существовали в эти минуты, всё остальное стало фоном, декорацией.

Я чувствовал, как ритм входит в тело помимо воли, как сердце начинает биться в такт ударам бубна, как дыхание замедляется, подстраивается под длинные фразы пения. Магия работала не через заклинания, не через палочку, а через звук, вибрацию, создание резонанса между исполнителем ритуала и объектом воздействия.

Бейнмод прекратил петь, опустил бубен, взял чашу с кровью. Подошёл ко мне, и я увидел, как его пальцы, длинные, узловатые, покрытые кольцами, окунаются в кровь, зачерпывают её, поднимаются над моей головой.

Первый раз — кровь брызнула на голову, холодная, вязкая, потекла по лбу, по волосам, оставляя липкие дорожки. Запах железа, сильный, тошнотворный, ударил в нос, заставил желудок сжаться. Это была кровь матери, частица её жизни, которую она отдала добровольно, но от этого не становилось легче.

Второй раз — кровь брызнула на плечи, оставив мокрые тёмные пятна на одежде, которые расползались, впитывались в ткань. Холод проникал сквозь ткань, через кожу, казалось, доставал до костей.

Третий раз — на грудь, прямо на сердце. Кровь растеклась, липкая, тяжёлая, и я чувствовал её вес, её присутствие, как метку, которую нельзя смыть просто водой.

Отвращение было физическим, почти рефлекторным, но я не мог двигаться, вождь держал меня крепко, не давая вырваться, убежать, закончить этот кошмар.

Шаман отступил, поставил чашу обратно, достал из мешочка горсть сухих трав. Они были ломкими, рассыпались в пальцах, пахли горечью и чем-то сладковатым, приторным. Он положил их в рот, начал жевать медленно, тщательно, челюсти двигались ритмично, губы сомкнуты. Через минуту изо рта начала сочиться зелёная пена — смесь слюны, соков трав и чего-то ещё, что создавало эту субстанцию.

Он подошёл ближе, наклонился над моим лицом, и я видел через пустые глазницы маски его настоящие глаза — чёрный и белый, оба смотрели на меня, оценивали, судили.

Потом он плюнул.

Первый раз — в лицо, пена попала на щеку, на подбородок, холодная, липкая, воняющая горечью, которая проникала в нос, в рот, заставляла задыхаться, кашлять. Я зажмурился инстинктивно, пытаясь защитить глаза, но было поздно, часть пены попала на веки, жгла, заставляла слезиться.

Второй раз — на грудь, больше пены, она растеклась по одежде, смешалась с кровью, создав отвратительную красно-зелёную массу, которая пропитывала ткань, достигала кожи.