Запах был нестерпимым, смесь горечи полыни, сладости гнили, чего-то медицинского, обжигающего нос изнутри. Я задыхался, пытался дышать ртом, но это было ещё хуже, потому что вкус проникал на язык, заставлял желудок переворачиваться.
Бейнмод вернулся к чаше, зачерпнул ладонью кровь, добавил туда пену трав со своих рук, начал месить пальцами, смешивая компоненты. Получилась густая паста красно-коричневого цвета, воняющая кровью, травами и магией, которая была почти осязаемой, давила на кожу, заставляла мурашки бежать по спине.
Он достал из складок одежды вытесанную костяную палочку, отполированную, заострённую на конце. Подошёл ко мне, наклонился так близко, что его маска почти касалась моего лица, и я видел детали резьбы, трещины в кости, запёкшуюся кровь в углублениях.
Начал рисовать на лбу.
Первая руна — руна силы. Это символ великаньей мощи, первородной искры, скрытой в крови, связывающей меня с племенем и предками, с тысячами поколений, выживших на этой земле, охотившихся, сражавшихся, защищавших своих. Сила означает не только физическую мощь — это внутренний стержень, воля, право жить, сопротивляться судьбе, желание защищать близкое и идти наперекор опасности. В ритуале эта руна становится своеобразным фундаментом, изначальной базой, как родниковая вода для источника, на которую будут "подключаться" две другие руны. Сила, пробуждённая этой руной, — это и защита тела, и поддержка души, и топливо для дальнейших изменений.
Для шамана эта руна — одновременно катализатор и усилитель, и индикатор состояния моего рода, качества крови, целостности внутренней опоры. Сила — не только дар, но и испытание: насколько я способен удерживать её, не дать разрушить себя или окружающих.
Это начало и основа: никакая гармония, никакое объединение или раскрытие пути невозможны, если внутри пустота или слабость. Только наполнившись этой глубинной, наследственной мощью, можно дальше работать с рунной структурой, строя баланс и раскрывая будущее.
Бейнмод не просто рисовал, он втирал пасту, давил костяной палочкой сильно, немного царапая, прорезая верхний слой кожи. Я почувствовал холод пасты, ледяной, как прикосновение снега. Потом жжение, словно кислота разъедала место нанесения, проникала глубже, в мясо, в кровь и кость. Боль пришла следом — острая, режущая, заставляющая тело напрягаться, пытаться вырваться. Кожа царапалась, кровь выступала, смешивалась с пастой, создавая новую субстанцию, которая была и моей, и чужой одновременно.
Паника росла с каждой секундой. Что они делают?! Убивают?! Калечат навсегда?! Я хотел кричать, но голос всё ещё не работал нормально, только сдавленный стон вырывался из горла, жалкий, беспомощный.
Вторая руна — руна духа, символ внутренней сущности, той нематериальной части, которая отличает живое от мёртвого, разумное от инстинктивного, мага или магика от магла. В контексте великаньей традиции дух — это не только душа, но и магия, текущая в крови, способность видеть сквозь завесы реальности, чувствовать то, что скрыто от обычных глаз, влиять на все это, изменять все своей волей. Эта руна служит духовно-магическому развитию, открывает дремлющие способности, пробуждает интуицию, усиливает связь с магическим миром, делает восприятие острее, глубже.
Но одновременно руна духа — это проводник, направляющая нить, которая соединяет первую руну с будущей третьей, перебрасывает мост между ними. Благодаря ей остальные руны будут работать совместно, образуя целостную систему. Дух связывает, дух направляет, дух удерживает баланс между физическим и метафизическим.
Для шамана эта руна показывает качество моей души и духа, их природу, происхождение, совместимость с телом и магией этого мира.
Процесс повторился, но боль усилилась, потому что кожа уже была повреждена первой руной, каждое прикосновение клыка было агонией, каждое движение по лбу заставляло мышцы лица дёргаться, глаза закрываться, зубы сжиматься до скрипа. Я дёргался, пытаясь вырваться, но вождь держал крепко, огромные руки как тиски, не дающие даже миллиметра свободы. Слёзы текли сами, от боли, от страха, от бессилия что-то изменить. И сквозь пелену боли я чувствовал что-то ещё — холодок, проникающий внутрь черепа, словно руна не просто рисовалась на коже, а прорастала глубже, касалась самой сути, того, что скрыто под слоями плоти и костей.
Третья руна — руна истока, корней, уходящих в глубину земли, и ростков, пробивающихся к свету. Это символ укоренения, связывания, закрепления в реальности, в теле, в роду, в племени. Руна, которая делает скитальца оседлым, чужака своим, разорванное — цельным. Она сплетает все части меня воедино — великанью кровь, человеческий разум, магию, воспоминания двух жизней, надежды и страхи — оплетает и объединяет их неразрывной нитью, делает из хаоса порядок, из фрагментов личности единое существо.
Но у этой руны есть и другой смысл, скрытый, который Бейнмод не объяснял отцу, не обсуждал открыто. Руна истока привязывает меня к великаньей родословной крепче, чем просто кровь, делает связь с племенем не биологической случайностью, а магической необходимостью. Шаман провел ритуал не только ради меня, но и ради своих интересов, интересов племени — закрепляет полукровку, который мог бы стать мостом между мирами, делает его частью великаньей традиции, не давая полностью уйти в мир магов и забыть о корнях. Руна истока — это и лечение, и метка, и обязательство, которое я взял на себя, не понимая полностью последствий.
Для шамана эта руна — финальная проверка и окончательное действие. Она покажет, приживётся ли магия племени в моём теле, примет ли моя сущность эту привязку, или отторгнет, что будет означать несовместимость, невозможность исцеления. Руна даст ответ: укоренён ли я достаточно глубоко, чтобы выдержать бурю, или корни слишком слабы, и я сломаюсь под давлением.
Последняя руна была самой болезненной. Бейнмод давил сильнее, чем раньше, втирал пасту глубоко, резец вскрывал кожу уже совсем без всякой осторожности. Он оставлял бороздку, из которой сочилась кровь — уже не капли, а струйка, стекающая по переносице, смешивающаяся с предыдущими слоями крови, слёз, пасты. Я видел красное — кровь застилала глаза. Или это было от боли, которая достигла такого уровня, что зрение начало искажаться. Что мир становился таким, пульсирующим в такт биению сердца, нереальным. Словно я проваливался сквозь поверхность реальности в какой-то другой слой, где физическая боль смешивалась с чем-то ещё — ощущением, что меня разбирают на части и собирают заново, меняя порядок, структуру, связи между частями.
Сознание мутнело, близко к обмороку, балансируя на краю пропасти, за которой была только тьма и забвение. Но прямо перед тем, как упасть в эту пропасть, я почувствовал что-то ещё — тепло, идущее от рун, распространяющееся по лбу, проникающее внутрь черепа, достигающее мозга. Не физическое тепло, а магическое, успокаивающее и пугающее одновременно, заставляющее тело расслабиться, сопротивление ослабнуть, принять то, что происходит, перестать бороться и позволить руне сделать свою работу — связать, сплести, укоренить, сделать меня тем, кем шаман хотел меня видеть.
Эйнбейн закончил рисовать третью руну, отступил на шаг, осмотрел свою работу внимательно, изучая начертанные символы, которые кровоточили на моём лбу, смешивая красную кровь с зелёной пастой, создавая причудливые узоры. Кивнул себе, удовлетворённый результатом. Потом повернул голову в сторону Роберта и Фридвульфы, которые стояли у края круга, напряжённые, бледные, готовые в любой момент вмешаться, если ритуал выйдет из-под контроля. Кивнул им — медленно, с достоинством, жест был коротким, но ясным: всё в порядке, руны легли правильно, мальчик выдержал испытание, опасность миновала, можно продолжать. Это был знак, который отец и мать ждали все эти мучительные минуты, когда шаман резал кожу клыком и втирал болезненную пасту в раны, каждый момент боясь, что я сломаюсь, что тело или разум не выдержат.
