Потом выпрямился, кивнул Роберту, сказал несколько фраз на древнегерманском.

— Завершено. Правильно. Безопасно. Можете ехать.

Отец выдохнул с таким облегчением, что я понял — он боялся намного больше, чем показывал. Боялся, что что-то пошло не так, что придётся оставаться здесь ещё дольше, что последствия окажутся хуже, чем казалось.

— Спасибо, — сказал Роберт шаману, низко кланяясь. — Большое спасибо. За всё.

Бейнмод ответил коротко, развернулся, вышел из шалаша, опираясь на посох. Не попрощался, не пожелал удачи. Просто ушёл, как будто выполнил работу и больше не интересуется результатом.

Но для меня этот вердикт был самым желанным событием за всю неделю. Теперь можно домой.

Мы смотрели вслед Одноглазому, пока его фигура, опирающаяся на посох, не скрылась за другими шалашами. В воздухе повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костра. Мы были свободны. Но я понимал, что это не просто разрешение уехать. Это было прощание. Прощание с миром великанов, с их древней, суровой магией, в которую мы так неосторожно вмешались.

Мы получили то, за чем пришли, но какова была цена? Древняя магия не терпит дисбаланса. Она всегда берет плату, и я не был уверен, что мы полностью расплатились по счетам. Ритуал был завершен, но его последствия еще только предстояло осознать.

Теперь нам предстояло вернуться в свой мир. В мир, где магия была другой — более упорядоченной, научной, но не менее опасной. Где проблемы были иными — не выживание в дикой природе, а политические интриги, социальное давление, угроза надвигающейся войны. Где меня ждали другие заботы, другие страхи и другие, еще не написанные, главы моей странной, второй жизни.

Последний день в гостях у великанов начался с ясного, холодного рассвета. Солнце медленно поднималось из-за горных пиков, окрашивая небо в нежно-розовые и золотистые тона. Воздух был морозным, чистым, пах хвоей и снегом.

Я проснулся сам, впервые за неделю без помощи отца. Первые секунды были дезориентирующими — не сразу понял, где нахожусь. Потолок из веток и шкур, запах дыма и хвои, далёкие голоса на чужом языке. Потом память вернулась — великанская резервация, последний день, сегодня уезжаем. Сон был глубоким, наконец, без кошмаров, которые мучили предыдущие ночи. Проснувшись, почувствовал себя лучше, чем вчера или позавчера. Температура всё так и не возвращалась, слабость никуда не делась, но исчезло это мучительное, разбитое состояние. Словно кризис прошёл, и теперь началось медленное, но верное выздоровление. Облегчение смешалось с грустью. С одной стороны, наконец-то домой, в безопасность, в понятный мир. С другой — покидаю мать, племя, это странное место, которое за неделю стало почти привычным.

Пробуждение совпало с общим подъёмом в племени. Шум просыпающихся великанов — низкий гул голосов, глухие шаги, потрескивание разжигаемых костров — собственно, и разбудил меня. Их жизнь, подчиненная солнцу, втянула и меня в свой естественный ритм, заставляя просыпаться с первыми лучами. Это возвращение к нормальному графику сна дало слабую, но ощутимую надежду на то, что восстановление всё-таки началось.

Роберт наблюдал за рассветом, прихлёбывая что-то горячее из своей походной кружки. Когда заметил, что я проснулся, подошёл ближе.

— Сегодня уезжаем, — сказал волшебник тихо, но решительно. — Нам нужно домой.

Я кивнул. Облегчение смешивалось с лёгкой грустью. Хотелось вернуться в привычную обстановку, в безопасность нашего дома. Но прощаться с матерью, снова оставлять её одну, было тяжело.

Мы постепенно собирали немногочисленные вещи — рюкзаки, пустые сундуки, в которых раньше были подарки, теперь сложенные на тележку, которую отец приготовил для обратной дороги.

К полудню, когда солнце поднялось достаточно высоко и прогрело воздух хотя бы до терпимой температуры, вождь Гунар подал знак. Глухой удар в барабан, разносящийся по всему поселению — призыв к общему сбору. Племя начало стекаться к центральному кострищу, где снова горел огонь, а женщины раскладывали на шкурах деревянные миски и глиняные горшки.

Отец достал из рюкзаков всё, что осталось от нашей дорожной еды. Мешочек с мукой так и выставил, не распечатывая и не высыпая. Бутыль подсолнечного масла, вяленое мясо и вялено-копченую рыбу, приличную горку бобов и несколько гороховых спрессованных брикетов, кусковой сахар, сухари и галеты. Копчёные колбасы, которые он покупал в магловских деревнях перед поездкой. Твёрдый сыр, завёрнутый в вощёную ткань. Высыпал из кожаных мешочков орехи. Несколько буханок хлеба, которые Роберт хранил под чарами свежести. Из наших карманов волшебник выгреб целую гору шоколада. Не меньше было сушёных фруктов и ягод, засахаренного имбиря. Нашлась ополовиненная небольшая с виду баночка мёда, но с чарами расширения. Ее отец припас на случай болезни и использовал для моего восстановления.

Всё это выкладывалось на общий стол — точнее, на большую шкуру, расстеленную посреди круга. Жест был символичным — мы делились последним, что имели, не оставляя запасов на дорогу.

Племя делало ответный жест.

Охотники принесли несколько туш кабана, добытые тем же утром. Женщины племени их заранее приготовили наилучшим образом. Мясо было разделано на куски — рёбра, окорока, филейные части, всё ещё горячее, пахнущее дымом, специями, которыми натирали перед жаркой. Жир стекал с краёв, шкварчал, падая на угли.

Гиганты добавили и свежепойманную рыбу из горных рек и озер в долине — форель и хариуса, запечённых в глине прямо в углях. Каши из ячменя и овса, сваренные в больших котлах на костре. Ягоды, собранные летом и осенью и высушенные, разваренные в воде с травами и сладкими корешками. Орехи местные, более крупные и маслянистые, чем те, что привёз отец.

Грунвальд Крагг встал, поднял рог с медовухой, произнёс короткую речь на древнегерманском. Голос был громким, торжественным, разносился далеко за пределы поселения, отражался от горных склонов эхом.

Роберт переводил шёпотом, стоя рядом:

— За гостей, которые пришли с миром. За мальчика, который принял путь предков. За мясо, которое накормило племя. За подарки, которые согреют зимой. За связь между мирами — великанским и волшебным. Пусть она не оборвётся.

Племя загудело одобрительно. Кто-то стучал копьями о землю, кто-то выл, подражая волкам. Грунвальд сделал глоток из рога, передал соседу. Рог пошёл по кругу, каждый пригубливал, передавал дальше. Когда дошёл до отца, Роберт выпил положенное, кивнул с уважением. До меня не донесли — слишком юн для медовухи, даже церемониальной.

Потом начали есть. Не было церемоний, чинных рассаживаний, сложных правил этикета. Племя просто брало еду руками, рвало мясо зубами, жевало, смеялось, разговаривало между собой. Шум стоял невообразимый — десятки голосов, каждый громкий, грубый, привыкший перекрикивать ветер в горах и рёв добычи на охоте.

Я сидел между отцом и матерью, пытался есть. Кусок кабанины был вкусным — сочным, с хрустящей корочкой, пропитанным ароматом дыма и трав. Но желудок всё ещё протестовал, после недели болезни не мог принять много. Съел немного, запил теплым ягодным отваром из деревянной чашки, откинулся на шкуры.

Фридвульфа смотрела с тревогой, пыталась подсунуть ещё кусок, ещё яблоко, ещё что-нибудь. Качал головой, улыбался виновато. Мать вздыхала, гладила по голове, отворачивалась, чтобы не показывать, как это её расстраивает.

Видел в её глазах беспокойство — насколько похудел, насколько слаб всё ещё, справлюсь ли с дорогой домой. Мать не понимала волшебного мира, не знала, что портключ доставит нас мгновенно, что дома есть зелья, лекари, комфорт. В её понимании мы шли пешком через горы, неделю пути в холоде и опасности. И она боялась, что не выдержу, что случится что-то плохое. Пытался успокоить улыбкой, прикосновением руки к её ладони. Фридвульфа сжала мои пальцы — осторожно, боясь раздавить, — и отпустила, кивнув. Приняла мой отказ от еды, но тревога не ушла из глаз. Просто смирилась, как смирялась со всем остальным, что касалось моей жизни в чужом для неё мире.