Но хуже всего была слабость. Не обычная усталость, а глубокое, всепроникающее истощение, похожее на то, что испытываешь после тяжёлой затяжной болезни. Как будто перенёс грипп или лихорадку, которая выжгла все силы, оставив только пустую оболочку, которой предстоит долгий путь восстановления.

Температура держалась повышенной — не критично, не настолько, чтобы лежать пластом, но достаточно, чтобы чувствовать постоянное лёгкое жжение в теле, сухость губ, тяжесть в голове. Отец проверял каждые несколько часов, прикладывая ладонь ко лбу, хмурясь.

— Тридцать семь и пять, — бормотал Роберт, качая головой. — Держится третий день. Шаман говорит, это нормально, тело адаптируется после ритуала. Но мне не нравится.

Мне тоже не нравилось. Хотелось домой — не в шалаш матери, а домой-домой, в лес Дин, в наш уютный коттедж с камином, мягкой постелью, отцовскими зельями на полках, знакомыми запахами и звуками. Хотелось оказаться там, где безопасно, где понятно, где можно восстанавливаться спокойно, без этого постоянного напряжения от пребывания в чужой среде.

Одежда стала сидеть странно. Заметил это, когда попытался одеться самостоятельно в третий раз за день — штаны болтались на поясе, словно стали великоваты, рукава куртки наоборот казались чуть короче, чем помнилось. Манжеты болтались на запястьях, штанины стали иначе заправляться в сапогах.

Подошёл к Роберту, показал проблему молча. Волшебник осмотрел, потянул за ткань, прикинул на глаз.

— Ты изменился, — сказал отец тихо, чтобы не слышали великаны снаружи. — Вырос немного. Сантиметра полтора, может два. Руки, ноги длиннее. Но похудел сильно. Три дня без еды, плюс то, что магия сделала с твоим телом… Мышцы ушли, жир ушёл. Кожа да кости практически.

Спустил штаны, посмотрел на собственные ноги — действительно, тоньше, чем были. Рёбра проступали резче под кожей, когда снял рубаху. Щёки ввалились, если верить отражению в отцовском зеркальце, которое показало осунувшееся, бледное лицо с тёмными кругами под красными глазами.

Роберт достал палочку, взмахнул несколько раз над одеждой. Ткань зашевелилась, подтянулась в одних местах, расширилась в других, подогналась под новые пропорции. Временное решение, объяснил волшебник — дома переделают нормально, с иглой и нитками, с правильными швами, которые продержатся долго, а не неделю-две, как магические.

Хуже всего было с сапогами. Жали нещадно — носок давил на пальцы, пятка натирала, голень сдавливала икру так, что к вечеру ноги болели, отекали, хотелось снять обувь и никогда больше не надевать. Отец попробовал поправить магией — растянуть кожу, увеличить внутренний объём — но получилось плохо и чары долго не выдерживали.

— Это временная мера, — вздохнул Роберт, убирая палочку. — Подошва защищённая, там многослойные чары от влаги, холода, проколов. Если я буду сильно менять форму, защита разрушится. Дома придётся полностью переделывать — и подошву, и носок, и голенище. Может, даже новые шить, если изменения окажутся больше, чем кажется сейчас или продолжаться.

Вместо сапог ходил в шерстяных носках, когда мог. В шалаше, рядом с костром, на тёплой земле поселения.

Отец заставлял есть больше обычного — мясо в разном виде, каши, яблоки, шоколад, яйца, печенье. Всё, что можно было добыть в племени, и что у нас было своего. Порции были большими, но желудок протестовал, не мог переварить столько после трёх дней голодания. Тошнило после еды, приходилось лежать, ждать, когда дискомфорт пройдёт, когда организм справится с нагрузкой.

Спать хотелось постоянно. Не днём, не ночью — всегда. Просыпался разбитым, засыпал с трудом, видел тревожные, бессвязные сны, от которых просыпался в холодном поту, с колотящимся сердцем, не понимая, где нахожусь, что происходит, реальность это или продолжение кошмара.

Температура не падала. Держалась упорно на немного повышенном уровне, иногда ещё больше поднималась к вечеру, вызывая озноб, несмотря на чары обогрева и тёплый воздух в шалаше. Укрывался всеми доступными шкурами, но не мог согреться, зубы стучали, тело тряслось мелкой дрожью.

Шаман приходил каждый день, осматривал, прикладывал руку ко лбу, слушал дыхание, бормотал что-то на древнегерманском. Отец переводил: "Нормально. Магия работает. Тело перестраивается. Пройдёт."

Но когда пройдёт, старик не прогнозировал. Неделя? Две? Месяц? Неизвестность пугала больше, чем сама слабость.

Именно одноглазый теперь был причиной того, что мы всё ещё здесь, а не дома. Понял это на третий день, когда Роб пересказал их с Бейнмодом разговоры.

— Он хочет убедиться, что всё прошло правильно, — объяснил Роберт тихо, присаживаясь рядом со мной на шкуры. — До конца. Великанская ритуальная магия — она не такая, как наша волшебная. Другая. Древняя, ревнивая, злая. Если что-то пошло не так, если процесс прервался на полпути или пошёл неправильным путём, только начавший её шаман сможет исправить. Дополнительным ритуалом, своей магией, вмешательством в то, что уже началось.

— А если не исправить? — спросил хрипло, горло снова пересохло.

Отец помолчал, подбирая слова.

— Тогда последствия могут быть… непредсказуемыми. Магия, которая работает неправильно, может разрушить то, что должна была соединить. Или соединить неправильно. — Волшебник вздохнул, потёр переносицу. — В Мунго могли бы попытаться вмешаться своими заклинаниями. У них есть знания, опыт, артефакты. Но это чужая магия, не великанская, не шаманская. Вмешательство магии иной природы и традиции может сделать только хуже. Как если бы хирург, не зная точно анатомии пациента, начал резать наугад, лишь из соображений подобия.

— Значит, ждём?

— Ждём, — кивнул Роберт. — Пока шаман не скажет, что всё хорошо. Что ритуал завершён правильно, что магия сделала, что должна была, и теперь твоему телу нужно только время для восстановления. Без риска осложнений, без угрозы, что процесс пойдёт вкривь.

Отец ходил к шаману каждый день. Иногда дважды — утром и вечером. Разговаривали долго, с перерывами на застолья и употребление алкоголя, который отец и так носил с собой. Роберт спрашивал о симптомах, о признаках, о том, что должно происходить и что тревожным сигналом. Бейнмод отвечал уклончиво, общими фразами, которые ничего конкретного не объясняли.

Я видел, как это раздражает отца. Волшебник привык к ясности, к логике, к понятным причинно-следственным связям. Зелье действует так-то, заклинание делает то-то, результат предсказуем и воспроизводим. Здесь же всё было туманно, интуитивно, основано на чувствовании, которым Роберт не обладал. Плюс языковой барьер не делал общение проще.

На пятый день, после очередного разговора, отец вернулся особенно хмурым.

— Спрашивал про твой дар, — сказал волшебник, садясь рядом. — Про то, откуда у тебя знание будущего. Это же была одна из целей визита — узнать природу этого дара, понять, как он работает, можно ли его развить или защитить.

— И что он ответил?

— Ничего конкретного, — Роберт покачал головой с досадой. — Говорит, что это не великанская магия. Не от их крови, не от их духов. Что-то другое. Но что именно — не знает. Или не хочет говорить. Или просто нет слов в его традиции для описания такого явления.

Я молчал. Знал, конечно, откуда "дар" — из прошлой жизни, из знания книг и фильмов, из памяти попаданца. Но объяснить это шаману было невозможно. Да и не нужно. Пусть остаётся загадкой, которую списывают на великанскую магию, на благословение предков, на что угодно, кроме правды.

— Когда он скажет, что всё хорошо? — спросил, прислушиваясь к собственному телу, пытаясь понять, что там происходит, какие процессы идут, близки ли они к завершению.

— Скоро, — ответил Роберт, хотя уверенности в голосе не было. — Он говорит, что видит улучшение. Что магия стабилизируется. Что через день-два даст окончательный ответ — можно ехать или нужно ждать ещё.

Через два дня все не закончилось, хотя температура к этому сроку прошла и в целом я стал чувствовать себя получше. Но наконец, на седьмой день после пробуждения, шаман пришёл утром, осмотрел меня дольше обычного, провёл какой-то ритуал с травами и костями, бормотал наговоры, прикладывал руки к разным частям тела — к груди, к лбу, к животу, к спине.