— И судили? — уточнил я.

— Судили и довольно быстро. Визенгамот собрался через неделю после ареста. Огден дал показания, представил доказательства. Марволо пытался играть роль оскорблённого аристократа, требовал уважения к происхождению. Морфин демонстрировал полное презрение к суду, заявлял, что магл заслужил наказание и он не видит в своих действиях ничего предосудительного.

— Что решили судьи?

— Приговор вынесли с учётом множества факторов, — объяснил Альберт. — Для Марволо — шесть месяцев Азкабана. Смягчающими обстоятельствами стали его преклонный возраст, плохое здоровье и тот факт, что он отдал последние галеоны фамилии в качестве компенсации пострадавшим аврорам и Огдену. Хотя это было скорее попыткой откупиться, чем раскаянием.

— А Морфин?

— Морфину дали три года. Он был моложе, здоровее, его действия были более жестокими и целенаправленными. К тому же он отказался признавать вину, что судьи восприняли как отсутствие раскаяния и потенциальную опасность для общества в будущем. Хотя и в его случае три года — довольно скромный срок.

Данновер откинулся на спинку стула.

— Интересно и другое. Марволо и Морфин были далеко не первыми Гонтами, побывавшими в Азкабане. Я изучил архивы за последние пару столетий. Представители этой династии регулярно получали сроки за различные правонарушения: нападения, применение тёмной магии, нарушения Статута. Прадед Марволо отсидел год за попытку убийства соседа в ходе земельного спора. Его дед получил два года за создание и распространение запрещённых артефактов. Двоюродный дядя Марволо провёл в Азкабане пять лет за участие в дуэли, закончившейся смертью противника. В итоге так и умер в тюрьме, не выдержав давления дементоров.

— Целая династия нарушителей закона, — констатировал отец.

— Это и стало одной из главных точек маргинализации линии, — согласился старик. — Когда твои предки и родственники регулярно попадают в тюрьму, когда имя клана больше не ассоциируется с магическими достижениями, а с судебными процессами, репутация рушится окончательно. Никто не хочет иметь дел с такой фамилией. Никто не хочет породниться с потенциальными преступниками, пусть даже и чистокровными.

Альб вытащил ещё один документ из папки.

— Описание нарушений Марволо было лаконичным: нападение на магловских чиновников, которые посмели явиться к его дому с какими-то документами, сопротивление аврорам, прибывшим для ареста, применение тёмной магии в ходе конфликта. Освобождение датировалось двадцать шестым годом. А примечание под документом заставило меня замереть: скончался в тысяча девятьсот двадцать седьмом году от сердечного приступа, обнаружен мёртвым в своей хижине соседями, погребён за счёт Министерства в родовом склепе.

Внутри меня что-то провалилось, холодная волна осознания прошлась по спине, заставляя кожу покрыться мурашками. Я замер, переспрашивая машинально, не веря собственным глазам, пробегающим строчки документа снова и снова:

— Марволо мёртв? Двадцать седьмой год?

— Да, — подтвердил Альберт, внимательно наблюдая за моей реакцией. — Это меняет твои прогнозы?

Но это означало… Когда я передавал информацию отцу некоторое время назад, когда рассказывал о семействе Тома, я был уверен, что Марволо Гонт ещё жив, что он умрёт позже, возможно, от руки самого Тома, когда тот после обучения в Хогвартсе отправится искать магическую родню и узнает правду о своём происхождении. Я помнил — или думал, что помню, — как в каноне описывалась встреча Тома с дедом через воспоминания в Омуте памяти, но теперь понимал, что либо путаю детали с другими воспоминаниями, либо в этой версии реальности события развивались совершенно иначе, чем я предполагал, опираясь на знание книг и фильмов.

Это было первое реальное доказательство того, что мой «пророческий дар» не абсолютен, что детали могут быть неточными или вовсе неверными. Нужно быть гораздо осторожнее с утверждениями и не полагаться слепо на знание канона как на непреложную истину, высеченную в камне. Одновременно приходило некоторое облегчение — ошибка не критичная, не меняющая общую картину судьбы Тома Реддла, не ставящая под угрозу весь план его спасения, просто уточнение, корректировка, которую можно объяснить природой пророческих озарений, их размытостью в деталях при сохранении ясности общих контуров будущего.

Тревога заскребла где-то на периферии сознания. Если я ошибся в этом, в чём ещё могу ошибаться? Какие ещё детали, которые я считал установленными фактами, окажутся иными в этой реальности? Насколько вообще можно полагаться на знание канона, если даже такие базовые вещи, как жизнь или смерть ключевых персонажей, могут не совпадать с моими воспоминаниями?

— Немного, — ответил я наконец, собираясь с мыслями. — Общая картина остаётся прежней.

Роберт констатировал факт спокойно, без лишних эмоций, рассматривая документ с примечанием о смерти:

— Значит, у мальчика остался только один магический родственник по линии матери. Дядя Морфин.

— Что упрощает ситуацию в некотором смысле, — кивнул Альберт, соглашаясь с оценкой племянника. — Одним опасным, непредсказуемым фанатиком меньше. Но одновременно усложняет в другом — исчезает даже теоретическая возможность найти старшего, возможно более вменяемого опекуна из числа прямых магических родичей.

Отставной чиновник поднял взгляд на меня, изучающе и внимательно.

— Морфин освобождён в двадцать восьмом году. Текущий статус: проживает в родной хижине близ деревни Литтл Хэнглтон, социальных контактов не имеет, на учёте в Министерстве как потенциально опасный маг. Последний живой Гонт.

Я кивнул, переваривая информацию и осознавая всю глубину проблемы, которую предстояло решать.

Альберт отложил досье на Марволо и Морфина в сторону, достал из внутреннего кармана ещё один конверт с материалами. Развернул несколько листов пергамента, исписанных его аккуратным почерком, и положил перед нами.

— Но история клана Гонтов была бы неполной без рассказа о Меропе, — заметил он негромко. — Матери Тома Реддла. Девушке, которая оказалась зажата между безумием своей родни и невозможностью вырваться из этого замкнутого круга.

Старик провёл рукой по бумагам.

— О ранних годах жизни Меропы известно крайне мало, — начал он медленно. — Дом Гонтов выпал из обоймы волшебной аристократии задолго до поколения Марволо. Ещё его дед или прадед окончательно порвали связи с магическим обществом, замкнулись в собственном мирке фанатичной гордыни и постепенного вырождения. К моменту рождения Меропы в тысяча девятьсот седьмом никто из них уже не появлялся на приёмах чистокровных фамилий, не участвовал в социальной жизни волшебного мира, не поддерживал контактов даже с дальними родственниками.

Папа склонился ближе, слушая внимательно.

— Меропа с самого раннего детства росла в закрытом домашнем мирке, ограниченном стенами ветхой хижины и несколькими акрами заросшей земли вокруг неё, — продолжал дед. — Никаких друзей, никаких соседских детей, с которыми можно было бы играть. Только родитель-фанатик, помешанный на чистоте крови и величии рода Слизерина, да брат, который перенял все худшие черты отца и добавил к ним собственную жестокость. Девочка была фактически узницей собственного дома с первых дней жизни.

— То есть Марволо с самого начала не считал дочь достойной внимания? — поинтересовался я.

— Для него Меропа была неудачей с момента рождения, — ответил Альб. — Во-первых, она родилась девочкой, а не мальчиком наследником, пусть и второй очереди. Во-вторых, не показывала ярких магических проявлений в раннем детстве. В-третьих, была тихой и запуганной, что он воспринимал как слабость и трусость, недостойные потомка Слизерина. Марволо придерживался архаичных представлений о роли женщины: жена обязана рожать детей и украшать дом знатного мага, дочь — быть выгодно выданной замуж ради укрепления генеалогических связей. Меропа не годилась ни для того, ни для другого. Тем более с устройством такого брака возникали и иные понятные проблемы. А значит, оставалось лишь одно применение — домашняя прислуга.