— А… другие? — осторожно спросил я. — Минотавры? Грифоны?

— Минотавры, насколько я знаю, вымерли. Последнего, говорят, убили еще в Средние века. А вот грифоны остались. Их очень мало, и они живут высоко в горах. Свирепые твари. Как и химеры, и мантикоры. Все они родом оттуда, из Греции. Так что, видишь, Рубеус… магловские музеи хранят лишь осколки, тени. А настоящая, живая Греция до сих пор существует даже в наших лесах и горах.

Мы помолчали, глядя на безмятежные лица мраморных богов. И я подумал, что, возможно, впервые за этот день мы с отцом не спорили, а дополняли друг друга, каждый со своей стороны глядя на один и тот же мир.

После месяцев отговорок и последней недели почти полного молчания он снова начал со мной разговаривать, делиться знаниями, которые считал действительно важными. Это было не просто дополнение друг друга. Это был первый шаг к восстановлению доверия. Это означало, что я на верном пути, и эта моя странная, неуклюжая экскурсия в мир маглов начала приносить плоды.

Мы медленно двинулись дальше, покинув галерею с величественными скульптурами и войдя в зал, посвященный быту и ремеслам. Здесь все было проще и понятнее: витрины были заполнены расписной керамикой, бронзовыми зеркалами, гребнями из слоновой кости и позеленевшими от времени шлемами.

— Вот, смотри, — сказал я, останавливаясь у большой чернофигурной амфоры, на которой были изображены бегущие атлеты. — Это их повседневная жизнь. Они не только воевали и философствовали. У них были праздники, когда весь город устраивал шествие к главному городскому храму. И, конечно, Олимпийские игры. Это было не просто соревнование, а священный ритуал. На время игр прекращались все войны. Победителей венчали венком из оливковой ветви, и в своем родном городе они становились героями, почти равными богам.

Отец внимательно рассматривал изображения на вазе.

— Да, — сказал я. — Но была и другая сторона. Пока граждане соревновались и философствовали, их благополучие строилось на труде рабов. Их захватывали в войнах или просто покупали на рынках. Они работали в полях, в домах, в мастерских, а хуже всего приходилось тем, кто попадал на галеры и рудники. Это была каторжная работа, которая быстро сводила людей в могилу. Каторга — это ведь и есть греческое слово. Оно происходит от названия их больших гребных галерных судов. В гребцы на эти суда как раз и ссылали преступников или сажали рабов. Они были прикованы к скамьям и гребли до полного изнеможения, под ударами кнута надсмотрщика. Так что их великая демократия и свобода были только для избранных.

Кратко, стараясь не утомлять его, я обрисовал ему всю историю Древней Греции: как разрозненные города-государства объединились, чтобы отразить вторжение огромной Персидской империи, как потом они начали воевать друг с другом за господство, ослабив себя, и как в итоге их всех завоевал сначала царь Македонии, а потом и вовсе поглотила новая, еще более могущественная сила — Рим.

Он слушал, и на его лице отражалась работа мысли. Я видел, как он сопоставляет мои слова с тем, что знал о магической стороне истории, как укладывает факты в свою собственную картину мира, находя в них новые связи и закономерности, которые до этого момента не казались ему важными. Впервые за долгое время отец не прерывал меня, не переводил разговор на другую тему, не пытался закрыть обсуждение коротким комментарием, который ставил бы точку в нашем диалоге. Он слушал по-настоящему, вникая в суть того, что я говорю, и это внимание было особенным — внимательным, заинтересованным, уважительным. Между нами протянулась невидимая нить понимания, которой так не хватало все эти недели, и я чувствовал, как она крепнет с каждым моим словом, с каждым его кивком, с каждой паузой, которую мы делали, чтобы осмыслить сказанное друг другом.

Мы перешли в римские залы. Здесь все было более приземленным и практичным. Множество бюстов императоров и полководцев — суровые, волевые лица людей, которые правили миром.

Я остановился, разглядывая эти каменные портреты. Каждое лицо рассказывало свою историю. Август с его спокойным, почти божественным выражением — первый император, превративший республику в монархию. Нерон с его полными губами и тяжелым подбородком — тиран, который, по легенде, играл на лире, пока горел Рим. Траян, чьи черты дышали военной решимостью — завоеватель, расширивший империю до её наибольших границ. Марк Аврелий, философ на троне, чье лицо носило печать усталости и мудрости. Рядом с бюстами стояли статуи в полный рост — легионеры в доспехах, сенаторы в тогах, женщины в струящихся одеждах. Мрамор был холодным и гладким, но казалось, что под ним билась жизнь. Я представлял, как эти люди ходили по мощеным улицам вечного города, спорили на форуме, пировали в своих виллах, строили планы завоеваний и заговоров.

— Перед нами залы Древнего Рима, — сказал я. — Они пришли после греков. Не были такими тонкими художниками и философами, но были гениальными инженерами и организаторами. Они скопировали у греков богов и искусство, но добавили свое. Посмотри на эти лица, — я указал на бюст Юлия Цезаря. — Не идеализированные герои, а портреты реальных людей, с их природной красотой и природными же изъянами. Ценили реализм.

Мы прошли мимо витрин с римским стеклом, оружием, мозаиками.

— Они построили империю, которая простиралась от нашей Британии до Египта и Востока. И чтобы управлять ей, они создали две вещи, которые изменили мир. Первое — дороги. Строили их так качественно, что некоторыми пользуются до сих пор. Легионы могли быстро перемещаться по всей империи. Второе, и самое главное, — право. Свод законов, который регулировал все: от наследования имущества до наказаний за кражу курицы. Все современные магловские законы так или иначе основаны на римском праве. Их главное достижение — установление порядка.

Я указал на витрину с предметами, найденными в Британии: броши-фибулы, монеты с профилями императоров, фрагменты доспехов.

— Они были здесь, на этой земле. Задолго до того, как сюда пришли саксы, и уж тем более до того, как волшебники решили спрятаться от маглов. Адрианов вал на севере — их работа. Они построили стену через весь остров, чтобы отгородиться от диких племен.

— Я читал, что вал тянется почти на сотни миль, — добавил я. — От моря до моря. Они построили его за шесть лет, силами трех легионов. Каждую милю — форт, между ними — сторожевые башни. Целая система обороны.

Отец кивнул, рассматривая карту на стене, где была отмечена линия вала.

— Маглы так думают, — сказал он с легкой усмешкой. — Что легионеры вручную таскали камни и строили стену. На самом деле основную работу выполнили римские маги. Легионеры действительно присутствовали, помогали, охраняли и прислуживали, но саму стену возводили волшебники. И дело было не в пиктах, как пишут в магловских книгах. Не только в них.

Он помолчал, словно решая, стоит ли продолжать, потом все же заговорил:

— Вал был магической границей и системой оповещения. В римскую эпоху Шотландия была… дикой территорией. Запретный лес, который ты знаешь рядом с Хогвартсом, тогда был гораздо больше и куда опаснее. Основатели школы, а потом и их наследники — директора и преподаватели — потратили столетия на то, чтобы зачистить и частично укротить хотя бы ближайшие земли. Но в римские времена весь север острова был сплошной дикой зоной, полной магических существ.

Он провел пальцем по линии вала на карте.

— Оттуда постоянно что-то лезло на юг. Племена великанов — кстати, предки твоей матери, — тоже совершали набеги. Валлийские драконы, которых римляне пытались использовать в военных целях, иногда перелетали через границу в Шотландию или наоборот — шотландские виверны проникали на римскую территорию. Кентавры, акромантулы, всякая нечисть из болот и пещер. Римских магов было мало, они требовались по всей империи — в Галлии, Германии, на Востоке. При этом никто из них не хотел покидать саму столицу. В итоге республике и империи банально не хватало сил, а главное, желания разбираться с каждой шотландской магической зоной по отдельности.