Значит, выносливость выросла не только и не столько из-за ритуала, но и из-за того, что стал легче. Меньше масса тела — меньше нагрузка на ноги, меньше энергии требуется для движения. Плюс укреплённые зельями мышцы, которые работали эффективнее, чем раньше. Всё это в сумме дало заметное улучшение.

Решил по возможности не набирать жирок обратно. Держать себя в форме, вернуть регулярные тренировки, усилить их. Начать хоть минимально, но следить за тем, что ем и в каких количествах. Если великанья кровь даёт потенциал для роста силы и выносливости, глупо было бы растратить его на лишний вес.

Появилась ещё одна странность. После обеда, около двух-трех часов дня, накатывала волна сонливости. Не усталость — просто потребность отключиться на короткое время.

Сопротивлялся первый раз, но голова тяжелела, глаза закрывались сами. Сдался, лёг на пятнадцать минут. Заснул мгновенно, проснулся с приливом сил.

С тех пор это стало привычкой. Каждый день через несколько часов после обеда — короткий сон, буквально десять-пятнадцать минут. Новый ритм, навязанный телом. Не боролся с этой новой потребностью, принял её.

Вечером, за ужином, накопив достаточно наблюдений, спросил:

— Пап, это навсегда? Я так и останусь?

Роберт отложил вилку.

— Не знаю точно, Рубеус. Но скорее всего, да. Это стало частью тебя. Великанья кровь проснулась, усилилась. — Помолчал. — Ты ещё будешь меняться. Расти. Люди растут до двадцати лет, а полувеликаны еще дольше. Может, вырастешь до трёх метров, может, больше.

— А магия?

— Магия никуда не делась, — заверил отец. — Колдомедики подтвердили. Ты маг. Ритуал не убрал магию, он её укрепил. Когда получишь палочку, будешь сильным волшебником. — Улыбнулся. — А пока тренируй тело. Это тоже дар.

Добавил серьёзно:

— Следи за собой. Если что-то пойдёт не так — скажешь сразу. Обещай?

— Обещаю.

Отец беспокоился больше, чем показывал. Но держал лицо, давал адаптироваться в своём темпе.

Через две недели привык к новым ощущениям полностью. Мозг научился фильтровать звуки, дозировать силу, использовать ночное зрение как удобство. Жизнь вернулась к норме.

Работа, минимальная учёба, снова посещение обоих миров, планы на будущее. Ритуал закончен, изменения приняты, адаптация завершена.

Теперь можно двигаться дальше.

Ноябрь подходил к концу, уступая место промозглому серому декабрю. Лес Дин, еще недавно пылавший золотом и багрянцем, теперь стоял голый и тихий, умытый холодными дождями. Жизнь вошла в спокойное, размеренное русло. Несколько недель, прошедших после нашего возвращения из резервации великанов, стали для меня временем медленного, но верного исцеления — не столько телесного, сколько душевного.

Пик физических изменений, вызванных шаманским ритуалом, прошел. Мое тело, пережившее небольшой скачок роста и силы, наконец, стабилизировалось. Обостренные до болезненности чувства постепенно приходили в норму. Нет, они не исчезли совсем, но мой разум, наконец, научился ставить «фильтры» еще лучше. Я больше не просыпался по ночам от шелеста падающего листа за окном или скрипа половицы в коридоре. Мозг научился отсекать лишние раздражители, превращая их в привычный фоновый шум. Я снова мог спать спокойно, и это было огромным облегчением.

Но главным было не это. Главное — успокоился отец. Его лихорадочные метания между колдомедиками, библиотеками и собственной подпольной лабораторией прекратились. Он перестал с тревогой заглядывать мне в глаза, пытаясь разглядеть там признаки надвигающегося безумия или темной магии. Он видел, что я здоров, спокоен, послушен и, кажется, счастлив. Пугающие «пророчества» прекратились. Кризис миновал. Роберт Хагрид вернулся к своей обычной жизни егеря, мелкого коммерсанта и, что самое важное, — просто отца.

Наше взаимопонимание, казалось, вышло на новый уровень. Напряжение, висевшее между нами после моих «видений» и усугубившееся тяжелой поездкой к великанам, окончательно рассеялось. Мы снова стали командой. Роберт, как и положено магу, справлялся с хозяйственными делами быстро и легко, взмахивая палочкой. Я же выполнял роль подсобного рабочего: собирал ему сумки на завтра, помогал расставлять привезенные вещи.

Но именно в этих бытовых мелочах я начал замечать странный диссонанс. Отец, уже вроде бы принявший факт моей разумности, то и дело скатывался в привычную модель общения с ребенком.

— Руби, сынок, вот этот мешок с мукой нужно отнести в кладовую, — говорил он, а потом начинал объяснять, как для неразумного дитя: — Видишь, там на полке уже стоят два таких же? Поставь рядом. Только осторожно, не урони, он тяжелый.

Иногда, когда он объяснял мне что-то, связанное с магическим миром, его голос становился медленным и вдумчивым, как у лектора, который растолковывает сложную тему первокурсникам. Я видел, что он волнуется — это было понятно по излишне обстоятельным объяснениям, по тому, как он повторял одно и то же по несколько раз. Он уже понял, что я не обычный ребенок, но еще не принял этот факт до конца. Слишком мало времени прошло. И я, чтобы не провоцировать новый виток напряжения, молча кивал и делал, что говорят. Какой смысл спорить? Для многих родителей их дети навсегда остаются детьми, а в нашей ситуации это было усугублено целым рядом факторов.

Я видел в его поведении защитную реакцию психики. Столкнувшись с чем-то аномальным и пугающим — с сыном, который видит будущее и рассуждает как взрослый, — его разум инстинктивно пытался вернуть все на привычные рельсы, в ту реальность, где я был просто его маленьким мальчиком.

Размышляя об этом, я нашел и другие причины такого его поведения. Несмотря на все мои «взрослые» знания, в бытовом плане я для него оставался именно ребенком. Если не полным бытовым инвалидом, то кем-то около того. В доме, где все было завязано на магии, я не мог продемонстрировать свою зрелость на практике. Я не мог колдовать, и уже один этот факт низводил меня до статуса беспомощного малыша, полностью зависящего от него. Моя свобода передвижения тоже была полностью завязана на нем.

Более того, я плохо разбирался в реалиях этого мира. Ни в магловской его версии 1930-х годов, ни тем более в магической. Я не знал, как пользоваться имперской системой мер, всеми этими футами, дюймами и фунтами и унциями. И та же английская фунтовая денежная система не проще. Сродни магической с кнатами и сиклями. Всему, что касалось жизни здесь и сейчас — от покупки продуктов до правил приличия в общении с соседями, — меня учил отец.

Получался парадокс. Интеллектуально, в каких-то областях, я мог быть ему ровней или даже превосходить его. Но на практике я был полностью от него зависим. Он был моим единственным наставником и проводником в этом чужом для меня мире. Это неизбежно формировало у него попечительское, покровительственное отношение. Он видел во мне не равного партнера, а ученика, ребенка, которого нужно опекать, направлять и защищать.

Я понимал, что такое отношение будет меняться, но очень медленно. И чтобы кардинально ускорить этот процесс, мне пришлось бы пойти на открытый конфликт: доказывать свою правоту, спорить, требовать самостоятельности. Но это было невыгодно и опасно. Конфликт с отцом — моей единственной опорой — лишил бы меня поддержки. Более того, такое поведение могло лишь укрепить его во мнении, что перед ним как раз капризный, пусть и умный, ребенок, а не зрелая личность.

Поэтому я выбрал путь медленной адаптации. Отец видел интеллектуальные проблески «взрослого» в своем сыне, но моя практическая беспомощность и тотальное незнание мира постоянно возвращали его к мысли, что перед ним — все-таки ребенок. Очень странный, пугающий, но все же ребенок. И я решил подыграть ему в этом, ожидая момента, когда смогу доказать свою зрелость не словами, а делами.

Из-за вынужденного «больничного» и отпуска, когда Роберт тратил время на сбор информации о моем состоянии, походы к колдомедикам и ту тяжелую поездку к великанам, у него накопились долги по работе в глубоких, опасных частях леса Дин, куда меня не брал ни при каких обстоятельствах. Теперь, когда кризис миновал, отец вынужденно стал оставлять меня одного дома на более длительное время — иногда уходил на целый день, а то и на несколько, проверяя дальние участки территории.