Со временем и это обострение притупилось. Через месяц заметил, что видеть в темноте стало чуть труднее, чем в первые дни после возвращения. Контрастность снизилась, чёткость уменьшилась. Но всё равно оставалась явно выше нормального человеческого уровня. Если раньше, до ритуала, в полной темноте не видел вообще ничего, приходилось ориентироваться на ощупь и память, то теперь мог различить основные предметы, избежать столкновений, найти нужную вещь без долгих поисков. Не сверхспособность, но удобное дополнение к обычным чувствам. Просто ещё один небольшой бонус от ритуала, который принял и использовал, когда было нужно.

По мере восстановления после болезни я начал замечать изменения. Не сразу — постепенно, через мелочи повседневной жизни. Первый раз понял, что что-то не так, когда отец попросил принести дров для камина. Пошёл во двор, к дровнику, взял привычную стопку — шесть толстых дубовых чурок. Давно выяснил, что именно такая пирамидка легко в дверной проем влазит. Поднял, понёс. И только на полпути к дому осознал: слишком легко. Раньше, до ритуала и болезни, шесть кругляшков ощущались как весомая нагрузка — нёс, напрягаясь, руки немного забивались к концу из-за неудобного тяжелого груза. Сейчас же нес, прилагая значительно меньше усилий, словно держу не десятки килограммов древесины, а меньше.

Вернулся, взял ещё три полена сверху привычной нормы. Девять штук. Больше — столбик получался совсем не устойчивым. Понёс. Тяжело, да, руки напряглись, но донёс до крыльца без остановок, без дрожи в мышцах.

Что это? Сила вернулась после болезни? Или ритуал её увеличил?

На следующий день отец попросил помочь перенести мешки с бобами в кладовую — закупил впрок на зиму, около пятидесяти килограммов каждый. Я взял первый мешок, ожидая привычной тяжести, но он показался… не то чтобы лёгким, но определённо легче, чем должен был. Подхватил второй в другую руку — и пошёл, неся оба сразу.

До ритуала с такими мешками приходилось выбирать: либо нести один, напрягаясь изо всех сил, либо волочить два по полу, останавливаясь каждые несколько метров передохнуть. Сейчас нёс оба на весу, пусть и с усилием, но без остановок и без волочения. Мешки будто полегчали килограммов на десять каждый.

— Рубеус, ты похудел и прибавил в росте за время болезни, — заметил отец, наблюдая за мной и услышав о моих изменениях. — Может, потому легче стало? Вес меньше, нагрузка на мышцы снизилась. Или добавки в пищу начали действовать — мясо волшебных животных и растения, которые французский доктор рекомендовал. Но главное — ритуал. Он не мог пройти бесследно, такие вещи всегда оставляют след. Вероятно, всё вместе дало такой эффект.

Я кивнул, хотя внутри сомневался. Да, похудел килограммов на пять, может, даже больше — ребра проступили, руки стали тоньше. Но объяснял ли один только потерянный вес такую разницу в ощущениях? Десятки килограммов не становятся легче от того, что ты сам весишь меньше. Скорее наоборот.

А потом начались проблемы с контролем. Вернее, не проблемы даже — небольшие несостыковки между привычными усилиями и новыми возможностями тела.

Хуже всего было по утрам, когда сознание ещё не до конца проснулось. Натягивал рубашку — и слышал предупредительный треск ткани в плечах или в руковах. Слишком резко дёрнул. Обувался, затягивая шнурки на ботинках, — и чувствовал, как кожа неприятно напрягается под пальцами. Или сами шнурки перенатягиваются, создавая излишнее давление в проушинах и сами треща от натяжения. Ещё немного — и порву. Приходилось останавливаться, заново браться, аккуратнее, медленнее.

Или за столом: тянешься машинально к кувшину, привычным движением, а он срывается с места слишком резко, чуть не опрокидывается. Хватаешь тарелку, чтобы пододвинуть к себе, — и она едет по столу быстрее, чем ожидал, стукаясь о край соседней посуды. Не разбилась, но могла бы.

Проблема была в рефлексах. Тело запомнило прежний вес предметов, прежнее сопротивление ткани и кожи. Мозг давал команду на определённое усилие — а получалось больше, чем нужно. Не катастрофически больше, но заметно. Кувшин должен был быть тяжелее, рубашка — туже. Но они стали легче и податливее. Вернее, не они изменились — изменился я.

Ничего страшного, в общем-то. Просто требовалось время, чтобы откалибровать заново. Опять научить руки прикладывать меньше силы к привычным действиям. Научить мозг учитывать изменившиеся параметры тела.

Отец заметил, конечно. Когда я в очередной раз слишком резко поставил кружку на стол, и она звякнула громче обычного, он посмотрел на меня оценивающим взглядом.

— Опять учишься держать силу?

— Похоже на то, — признался я, рассматривая свои руки. — Рефлексы отстают. Ожидаю, что вещи весят больше, чем на самом деле, и прикладываю лишнее усилие. Ощущения… другие. Как будто сила вернулась, а контроль над ней отстал.

— Или сила не просто вернулась, а выросла, — предположил Роберт. — Ритуал действительно мог повлиять. Похоже, что великанская кровь действительно активировалась сильнее.

Я задумался. Возможно. До болезни привык к определённому уровню силы — научился рассчитывать усилия, контролировать движения, чтобы не ломать вещи. Но болезнь всё обнулила, а потом, когда силы вернулись, баланс сместился. Предметы стали казаться легче, а значит, прежние усилия оказывались избыточными.

Следующие несколько дней учился заново. Осторожно брал вещи, медленно открывал двери, аккуратно ставил кружки и тарелки. Пробовал разные веса: камни, чурки дров, мешки с зерном, вёдра с водой. Запоминал ощущения, калибровал силу под каждое действие.

К счастью, на этот раз процесс шёл быстрее и легче, чем когда я впервые столкнулся с великанской силой в этом теле. Тогда, в первые месяцы жизни здесь, ломал и рвал всё подряд, пока не научился держать себя в руках. Сейчас хватило недели, чтобы вернуть контроль. Память тела помнила, как это делается, нужно было только подстроиться под новые параметры.

Через десять дней после начала восстановления я уже не ломал ничего. Двери открывались мягко, посуда оставалась целой, инструменты не гнулись в руках. Контроль вернулся.

Но сила осталась. Та новая, чуть большая, чем раньше. Мешки, которые раньше тащил с натугой, теперь поднимал легче. Вещи, бывшие на пределе, стали терпимыми.

Может, это от похудения, как говорил отец. Может, от ритуала, который что-то изменил в великанской крови. А может, просто организм окреп после болезни сильнее, чем был до неё.

Не знаю точно. Но разница была. И я это чувствовал с каждым днём всё отчётливее.

Что точно вернулось на предыдущий уровень и даже улучшилось, так это выносливость. Бегал по лесу, помогал отцу с хозяйством, работал дольше без усталости. Не радикально дольше, но ощутимо.

Правда, тут действительно сыграл фактор сброса лишнего веса. До поездки к великанам у меня был пусть и совсем небольшой, но заметный животик — результат хорошего аппетита и недостаточной физической активности. Ничего критичного, просто детская полнота, которую отец называл «запасом на рост». Теперь же, после трёх дней без еды во время ритуального сна и ещё недели восстановления, когда организм сжигал всё, что мог, живот стал плоским. Совершенно плоским. Проводил рукой по животу и чувствовал не мягкую прослойку жира, а твёрдую поверхность, под которой угадывались мышцы.

Отец заметил это раньше меня, когда помогал подгонять гардероб под новые пропорции тела. Осмотрел внимательно, пощупал рёбра, которые теперь проступали резче, кивнул удовлетворённо.

— Жир ушёл, а мышцы остались, — сказал Роберт. — Это хорошо. Укрепляющие зелья, которые я давал тебе для восстановления, работают избирательно. Они стимулируют регенерацию мышечной ткани, помогают вернуть тонус, силу, выносливость. Но жировые запасы не восстанавливают — организм считает их менее приоритетными, вторичными. Сначала мышцы, потом всё остальное. Хотя и действуют они на тебя в сильно ослабленном виде из-за маминой крови, но все равно действуют.