Он бросил щепотку летучего пороха в камин, громко и четко произнес название нашего дома в лесу Дин, и, шагнув в зеленое пламя, мы наконец-то оказались в родной, знакомой гостиной.

Родной камин, родная гостиная. Запах дерева, книг, трав на полках. Тишина леса за окнами.

Облегчение накрыло волной. Дома. Наконец-то дома.

— Дома, — повторил отец вслух, улыбаясь устало. — Ложись спать. Завтра начнём восстанавливаться.

Возвращение домой действительно было похоже на пробуждение после тяжелой болезни. Первые дни в нашем маленьком, уютном домике в лесу Дин я провел в полудреме, кутаясь в теплое одеяло и отсыпаясь после изнурительного путешествия и еще более изнурительного ритуала. Слабость никуда не делась, тело все еще ломило, а сапоги, только после полноценной домашней подгонки отца, перестали приносить дискомфорт, напоминать о произошедших изменениях. Здесь, в знакомой обстановке, под защитой отцовских чар, я наконец-то мог расслабиться и начать анализировать то, что со мной произошло. И изменения не заставили себя долго ждать. Ритуал явно изменил меня, раскрыл, улучшил. Пусть ко всем изменениям во мне можно прибавлять приставку «немного», но суммарно они были явными, ощутимыми.

Первое, что я заметил, — это еда. Она стала другой. Вкуснее, богаче, многограннее. Раньше жареная курица была для меня просто жареной курицей. Теперь же, откусив кусок, я чувствовал целую симфонию вкусов. Я различал не просто мясо, а тонкие нотки специй, которые отец добавлял при готовке, — тимьян, розмарин, щепотку черного перца. Я чувствовал легкий дымок от дровяного огня или углей, на которых она жарилась, и даже едва уловимую сладость самой куриной кожицы. Это было откровением. Чем дальше, тем больше обычный ужин превращался в настоящее гастрономическое исследование, и даже приключение.

То же самое произошло и с хлебом. Раньше он был для меня просто хлебом. Теперь я более отчетливо чувствовал в нем разные ноты: сладость пшеницы, легкую горечь солода, кисловатый привкус дрожжей. Я мог закрыть глаза и мысленно разобрать буханку на составляющие, наслаждаясь каждым оттенком. Мое обоняние, тоже обострившееся, превратило каждый прием пищи в процесс дегустации. Я начал есть медленнее, вдумчивее, пытаясь уловить и запомнить все новые и новые грани привычных продуктов. Особенно в первое время, когда эти мои изменения были свежи, пока не превратились в новую норму жизни.

Второе изменение пришло ночью. Первые несколько ночей после возвращения мне было сложно уснуть. Наш дом, всегда бывший для меня оплотом тишины и покоя благодаря отцовским защитным чарам, отпугивающим мышей и прочую мелкую живность, внезапно наполнился звуками. Мой слух, ставший невероятно чутким, превратил эту тишину в оглушительную какофонию.

Я слышал, как за окном срываются с веток и с сухим шелестом падают на землю последние осенние листья. Я слышал, как ветер носит их по двору, закручивая в маленькие вихри, как он заставляет шуметь высокую траву у забора. Каждый порыв ветра, каждый скрип старого дуба, который раньше был для меня лишь фоном, теперь отдавался в голове с оглушительной ясностью. Изменилось и восприятие звуков внутри дома. Раньше я не слышал из своей комнаты наше радио на кухне, если отец оставлял его работать на минимальной громкости. Теперь же я отчетливо различал не только тихую музыку, но и треск помех между станциями.

Но хуже всего было по утрам. Отец всегда был жаворонком, поднимался раньше рассвета, готовил завтрак, занимался хозяйственными делами. Раньше я просыпался к тому моменту, когда он уже заканчивал все дела и приходил будить меня специально. Теперь я просыпался от самых первых его шагов. Иногда меня будил даже скрип половицы в коридоре. Скорее даже просто звук соприкосновения нескольких соседних брусков, который я раньше не слышал. Но чаще это был более громкий стук дверцы шкафа на кухне, шум разжигания камина или перемещения стульев. Громким стал и звон посуды, которую он доставал для готовки. Теперь каждый такой звук был ощутимым, чётким, невозможным для игнорирования.

После трёх ночей, когда я просыпался по пять-шесть раз за ночь от каждого скрипа дерева снаружи и каждого утреннего действия отца, я сдался. Подошёл к Роберту, объяснил проблему. Волшебник выслушал внимательно, кивнул понимающе.

— Слух обострился после ритуала, — сказал отец спокойно, как будто это было ожидаемым последствием. — Великанья кровь проснулась, а у великанов слух всегда лучше человеческого. Не на уровне эльфов или оборотней, конечно, но заметно. Мы можем это исправить.

В тот же день Роберт установил звукоизолирующие чары на окна и двери моей комнаты. Взмахнул палочкой несколько раз, пробормотал заклинания на латыни, которые я не расслышал. Воздух вокруг окон и дверного проёма замерцал слабым серебристым светом, потом свечение исчезло.

— Попробуй теперь, — предложил отец.

Закрыл дверь, лёг на кровать. Тишина накрыла мгновенно, абсолютная, непроницаемая. Не слышал ничего — ни ветра, ни листвы, ни шагов отца в коридоре, ни радио на кухне. Остались лишь звуки, которые издавал я сам — дыхание, сердцебиение, шуршание постели.

Открыл дверь, вышел в коридор. Звуки вернулись мгновенно — не оглушающие, просто обычные. Отец смотрел вопросительно.

— Работает, — кивнул я. — Работает отлично. Спасибо.

С тех пор каждую ночь закрывал дверь, активируя чары. Спал спокойно, глубоко, без пробуждений. Днём держал дверь открытой, привыкая к новому уровню слуха, учась фильтровать, не обращать внимания на фоновые звуки.

И со временем стало легче. Мозг адаптировался, научился отсеивать ненужное, концентрироваться на важном. Через неделю листопад перестал быть раздражителем, превратился в приятный шелест, который можно было заметить, если захочешь, или пропустить мимо. Шаги отца по утрам стали будильником, мягким, естественным, который не дёргал из сна резко, а будил постепенно. Радио на кухне стало просто радио — слышал, если прислушивался, не слышал, если занимался чем-то своим.

Обострение почти прошло со временем. Или, вернее, не прошло, а интегрировалось. Природные фильтры, отсекающие излишний раздражитель, заработали в полную силу. Слух остался чуть лучше, чем был до ритуала, но перестал быть проблемой. Стал просто новой нормой, к которой привык настолько, что уже не замечал разницы.

Ещё одно изменение проявилось случайно. Проснулся ночью от жажды, потянулся за чашкой с водой, которая стояла на тумбочке. Не зажигал магическую свечу, как обычно делал. Просто встал, пошёл к столу за кувшином. Налил воду, выпил, вернулся в кровать. И только тогда осознал — видел всё это.

Не чётко, не так ясно, как при свете. Цвета не различались, всё было серым, размытым по краям. Но формы были ясны. Стол, стулья, полки с книгами, дверь, окна — я различал каждый предмет, мог передвигаться, не врезаясь, не спотыкаясь.

Проверил специально следующей ночью. Погасил свечу заранее, дождался полной темноты. Ходил по комнате, брал предметы, клал обратно. Эксперимент удался. Ночное зрение работало.

Это было не то ночное зрение, которое можно увидеть в приборах ночного видения, где всё светится зелёным и различимо с хорошей чёткостью. И уж точно не уровень зелья Кошки из мира Ведьмака, способной различать мельчайшие детали в кромешной тьме. Скорее, это было похоже на то, как если бы в глаза закапали специальные капли, расширяющие зрачки и увеличивающие светочувствительность. Контуры предметов стали более контрастными, чёткими на фоне серой темноты. Углы мебели выделялись резче, границы между стеной и дверью читались легче. Можно было различить, где стоит стул, а где стол, не натыкаясь на них в потёмках.

Полезно это было в первую очередь для практических целей. Ночью, если просыпался от жажды или нужды, мог дойти до кувшина с водой или до уборной, не зажигая свечу, не рискуя споткнуться о порог или удариться о край стола в темноте. Не нужно было будить отца светом, который пробивался под дверью его комнаты и мог разбудить, особенно в те ночи, когда Роберт спал чутко, беспокоясь о моём состоянии после ритуала. Не нужно было тратить время на поиски светильника, на розжиг фитиля, на ожидание, пока глаза привыкнут к внезапному свету, который режет после сна. Просто встал, прошёл, сделал дело, вернулся. Быстро, тихо, эффективно.