Но она родная. Дала мне жизнь. Жизнь этому моему новому телу. Родила, выносила, отпустила, чтобы дать мне лучшее будущее. Страдала все это время, ожидая встречи, получая крошки информации о моей жизни через чужих людей.

Благодарность была. Я был благодарен за рождение, за то, что она не настаивала на том, чтобы оставить меня в племени, за то, что позволила отцу забрать меня. Это был её дар — отпустить ребёнка ради его блага.

Но любви не было. Той любви, привязанности, которую я испытывал к отцу, который воспитывал меня, учил, защищал, был рядом каждый день. Фридвульфа была биологической матерью, но не той, кого я мог назвать мамой в полном смысле этого слова. Тем более учитывая все обстоятельства.

И за это мне было стыдно. Стыдно, что не могу ответить на её чувства тем же. Стыдно, что терплю её объятия, а не наслаждаюсь ими. Стыдно, что хочу, чтобы это закончилось, чтобы она отпустила меня, дала пространство, перестала трогать.

Но при этом была жалость. Глубокая, пронзительная жалость к женщине, которая потеряла сына, живя с ним врозь, которая любит его такой сильной, отчаянной любовью, а в ответ получает вежливость и терпение, но не взаимность.

Она страдает. И я не могу этого изменить. Потому что не могу заставить себя чувствовать то, чего нет.

Мать была счастлива. Плакала от радости, обнимала, целовала, повторяла одни и те же слова снова и снова. Её счастье было осязаемым, заполняющим пространство вокруг нас, заставляющим даже меня, с моими смешанными чувствами, чувствовать его тяжесть.

И все это время вокруг нас находилось ее племя, оно наблюдало за нами издалека. Великаны стояли кольцом вокруг нас, молча, не приближаясь, но и не уходя. Смотрели на сцену воссоединения с любопытством, с чем-то похожим на одобрение. Мать и сын. Кровь вернулась к крови. Это было правильно по их законам, достойно уважения.

Но для меня это было тяжело. Я чувствовал себя объектом этой сцены, а не субъектом. Не активным участником, а скорее… реквизитом в чужой драме. Мать играла свою роль — роль страдающей, но счастливой женщины, встретившей ребёнка. Племя играло свою — роль свидетелей важного момента. Отец — роль посредника, защитника. А я? Я просто ждал и терпел. Обнимал, когда нужно было обнять. Говорил, когда нужно было говорить. Улыбался, когда нужно было улыбаться. Но внутри все равно оставался собой. И от этого осознания становилось ещё тяжелее.

Пока Фридвульфа пыталась восполнить годы разлуки, я краем глаза наблюдал за остальным племенем. Их реакция была далека от радушной. Впереди, в нескольких шагах от нас, стоял вождь. Грунвальд Каррг. Имя это я слышал от отца. Старик по меркам великанов, лет семидесяти, он все еще был огромен — больше шести метров роста, хоть мощное когда-то тело и начало обвисать под тяжестью прожитых лет. Его лицо — карта былых сражений, изрезанная шрамами. Длинная седая борода заплетена в несколько кос, один глаз затянут мутной белесой пленкой. Одетый в медвежьи шкуры и накидку из волчьих, с тяжелым ожерельем из когтей и клыков на груди, он был живым воплощением первобытной власти.

Грунвальд медленно кивнул моему отцу, признавая его право быть здесь как гостя. Затем его единственный зрячий глаз впился в меня, оценивая, взвешивая. Он поднял руку, и гул толпы мгновенно стих.

Охотники, стоявшие за его спиной, были моложе и агрессивнее. Настоящие горы мышц и шрамов, ростом под стать своему вождю. В их руках были дубины, копья с костяными наконечниками, огромные каменные топоры. Некоторые несли щиты из толстой, натянутой на деревянную раму кожи. Один из них, особенно крупный, со свежим шрамом через все лицо, которого, как я позже узнал, звали Торольд, смерил меня презрительным взглядом и смачно сплюнул на землю.

Я чувствовал их враждебность кожей. Для них я был чужаком. Недомерком, пахнущим не потом и дымом, а чем-то чуждым — магией, мылом, цивилизацией. Я был одет не так, говорил не на том языке. Я не был одним из них.

Женщины и старики держались поодаль, перешептываясь и неодобрительно косясь в нашу сторону. Одна старуха, сухая и морщинистая, как печеное яблоко, подошла к вождю и, принюхавшись к воздуху в моем направлении, что-то быстро зашептала ему на ухо. Фридвульфа, заметив это, тут же огрызнулась, издав низкое, угрожающее рычание. Она инстинктивно заслонила меня собой, готовая защищать от любого, кто посмеет приблизиться. Отец, в свою очередь, не спускал руки с палочки, его спокойствие было лишь маской, за которой скрывалась стальная решимость.

Чтобы разрядить обстановку, Роберт жестом указал на наши дары.

— Ik brangō gibōs. Furi theudō. Furi kuningō (Я принес дары. Для племени. Для вождя), — произнес он на древнегерманском, медленно и с акцентом.

Вождь кивнул, и его рука сделала короткий жест. Несколько охотников тут же направились к тележке и потащили мешки к центру круга. В этот момент один из великанских детей, мальчишка лет десяти ростом уже с моего отца, подобрал с земли камень и швырнул его в мою сторону. Камень ударил меня в плечо. Несильно, великанья кожа смягчила удар, но унизительно.

Фридвульфа взревела и бросилась было к обидчику, но вождь остановил ее одним движением руки. Конфликт был погашен, но напряжение никуда не делось. Я стоял в кольце молчаливой, неприкрытой враждебности, и единственной моей защитой были объятия едва знакомой матери и напряженная спина отца.

Грунвальд жестом указал на сундуки, потом на Роберта. Приказ был ясен без слов: покажи, что принёс.

Отец повернулся к зачарованному сундуку и уверенно открыл три тяжелых замка, один за другим. Поднятая крышка открыла нечто невообразимое для тех, кто впервые видел магические пространства: внутрь вела лестница, уходящая в магическую пустоту, где в плотных рядах дремали усыпленные животные. Роберт спустился по ступеням, взмахнул палочкой, и первая корова, все еще погруженная в волшебный сон, медленно всплыла к выходу. Охотники, до этого наблюдавшие с недоверием, разом ринулись помогать — оттаскивать от телеги одну за другой туши. Тридцать три коровы и тридцать три овцы были аккуратно уложены на траву за пределами каменной стены поселения.

Отец применил энервейт и снотворное зелье начало терять силу. Коровы, тяжело мыча, попытались подняться на дрожащих ногах. Овцы заблеяли, задергались, пытаясь сориентироваться. Но великаны не дали им времени прийти в себя. Удары дубинами были точными и безжалостными — один удар по голове, и животное замирало, мгновенно мертвое. Это было жестоко, но профессионально. Никаких мучений, никакой неоправданной жестокости. Охотники привыкли ценить добычу. Великаны стояли вокруг, глядя на это богатство, и в глазах их читалось изумление, благоговение, жадность.

Разделка началась сразу. Великаны работали быстро, слаженно, будто по отточенному ритуалу. Огромные ножи — часть от магов, часть самодельные из кости и камня — вспарывали туши с хирургической точностью. Кровь стекала в заранее подготовленные ямы; здесь не пропадало ничего. Шкуры снимали аккуратно, сворачивали в рулоны — пригодятся для одежды и жилищ. Туши рубили на куски, внутренности откладывали отдельно: печень, сердце, почки — деликатесы, которые достанутся старейшинам и вождю.

Я смотрел на это, стоя рядом с матерью, и чувствовал странное смешение эмоций. Жалость к животным? Нет, не особенно — я знал, что они были куплены именно для этого, для племени, для еды. Но зрелище было жестоким, грубым, напоминающим о том, насколько иным был мир великанов по сравнению с миром, в котором я вырос.

Центральное кострище разожгли до невиданных размеров. Поленья толщиной с руку великана громоздились в основании, пламя взметнулось на два-три метра вверх, жар расходился кругами, ощутимый даже в десяти метрах. Столб дыма поднимался прямо в небо, как сигнал древним богам: пир начинается.

Туши нанизали на толстые ветви, воткнутые в землю по обе стороны костра — импровизированные вертела. Куски мяса разложили на железных решетках, подаренных когда-то магами. В котлах, подвешенных над огнем, варилось мясо с кореньями и травами. Запах был опьяняющим: жареное мясо, дым, капающий в огонь жир, который шипел и вспыхивал маленькими огоньками.