Хотя… отец был прав в одном. Знать, что нечто появится, и понимать, как это создать — разные вещи. Все мои списки компаний и изобретений не учитывали путь их появления, сложность процесса, необходимые условия. Я смотрел на конечный результат из будущего, но не видел дороги, которая к нему ведёт. И эта дорога начиналась не в далёком будущем, а здесь, сейчас, в реальности тридцатых годов.

Мне нужно увидеть эту реальность своими глазами. Понять, что люди покупают сегодня, какие у них проблемы, какие потребности. Найти те самые «грибы под нужными деревьями», хотя бы взглянуть на сами «дубы и сосны» о которых говорил папа. Только тогда мои знания о будущем станут не абстрактными фактами, а чем-то применимым.

— Папа, — сказал я, принимая решение прямо в этот момент. — Можно мне поехать с тобой в следующий раз в Лондон?

Роберт обернулся, удивление отразилось на его лице.

— Зачем? Там будет скучно. Я весь день в библиотеке или встречаюсь с людьми, которых ты не знаешь.

— Папа, я просто… хочу увидеть столицу, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и обоснованно. — Увидеть магазины, людей, улицы. Рождество скоро, витрины наверняка украшены. Да и в библиотеке могу посидеть, пока ты занят делами, книги посмотреть. Я не буду мешать, обещаю. Хочу своими глазами увидеть город.

Егерь задумался, глядя на меня оценивающе. Молчание тянулось несколько секунд, пока он взвешивал мою просьбу. Я не отводил взгляда.

— Библиотека может пригодиться и для моих поисков, — наконец произнёс Роберт. — Хорошо. Возьму тебя с собой, но ты должен вести себя тихо и не мешать моим делам.

— Обещаю! — выдохнул я, чувствуя, как внутри вспыхивает надежда.

Отец кивнул, возвращаясь к креслу.

— Тогда завтра отправимся вместе. Я договорился о встрече с начальником, и заодно нам нужно зайти в Косой переулок. Оденешься потеплее — в Лондоне отчего-то холоднее, чем здесь.

Я кивнул, но уже не слушал дальнейших слов. В голове крутилась одна мысль: у меня совсем мало времени на подготовку. Нужно составить план наблюдений, понять, на что обращать внимание. Отец прав — мне нужны наглядные подсказки из реальности, а не абстрактные знания о далёком грядущем. И я их найду.

Той ночью сон долго не шёл. Я лежал в постели, укутанный в одеяло, слушая, как за окном ветер гнёт ветви деревьев, создавая протяжный свист, похожий на далёкий вой. Комната была темной — светильник я погасил, и только слабый лунный свет пробивался сквозь щели в ставнях, рисуя на полу бледные полосы. Темнота помогала сосредоточиться на том, что сказал отец.

Наглядные подсказки из реальности. Не абстрактные данные о компаниях, которые возникнут через десятилетия в других странах. А то, что люди покупают прямо сейчас, здесь, в Англии тридцатых годов. Их привычки, потребности, проблемы.

Перевернулся на бок, подтянул колени к груди, пытаясь унять возбуждение. В голове формировались вопросы для Лондона. Что продаётся в магазинах? Какие товары люди покупают чаще всего? На что они тратят деньги в условиях Великой депрессии? Что считается роскошью, а что — необходимостью?

И главное — где пересечение между тем, что людям нужно сейчас, и тем, что я понимаю о грядущем? Не через десятилетия, а через год-два-три. Ближайшие изменения, которые можно предугадать и использовать.

Вспомнил обрывки информации из прошлой жизни. Тридцатые годы — эпоха автомобилизации, хотя машины ещё дороги. Радио становится массовым — каждая семья мечтает о приёмнике, это окно в мир, источник новостей и развлечений. Кинематограф переживает золотой век — люди ходят в кино, чтобы забыть о депрессии хотя бы на пару часов.

Но как применить эти знания? Я не могу производить радиоприёмники или снимать фильмы. Не могу строить автомобили или самолёты. Но могу ли я придумать что-то простое, что улучшит жизнь людей здесь и сейчас? Что-то, что они захотят купить, потому что это решает их реальную проблему?

Повернулся на спину, уставился в потолок, который терялся в темноте. Мысли кружились, складывались в паттерны, распадались снова.

Почувствовал, как напряжение постепенно уходит из мышц, уступая место сонливости. Мысли становились расплывчатыми, теряли чёткость, растворялись в дремоте. Последнее, что пронеслось в голове: "Я докажу, что могу быть полезным. Что я не просто потребитель. Найду способ помочь отцу, компенсировать хотя бы часть того, что он тратит на расследование. Попаданческие знания должны работать. Просто нужно найти правильное применение. Нужны подсказки из того, что происходит сейчас. И я их получу.

Поздним утром следующего дня мы наконец отправились в путь. Роберт поднялся ещё на рассвете — нужно было успеть сделать обход лесных границ, — и только после этого мы смогли воспользоваться камином. Зелёное пламя закружило, сжало, вытолкнуло, и я оказался в знакомом тесном зале «Дырявого котла». Старик Том кивнул нам молча, продолжая методично вытирать кружку засаленной тряпкой. Отец направился прямо к выходу, и через несколько шагов мы уже стояли на шумной улице магловского Лондона.

Город открылся нам контрастом, который резал глаза острее холодного декабрьского ветра. Гирлянды из еловых веток и алых лент обвивали фонарные столбы, создавая иллюзию праздничного убранства. Витрины магазинов сияли золочёными звёздами и рождественскими композициями — ангелочки из папье-маше, плюшевые медведи в красных колпаках, блестящие ёлочные украшения. Где-то вдалеке звенел колокольчик уличного торговца каштанами, а на углу улицы мальчишка-газетчик выкрикивал заголовки, размахивая свежим номером «Таймс». Всё это должно было создавать то самое волшебство Рождества, которое я помнил по прошлой жизни — ощущение тепла, ожидания чуда, радостного предвкушения праздника.

Но стоило присмотреться внимательнее, и картинка начинала рассыпаться, обнажая совсем другую реальность. Люди на улицах двигались быстро, сгорбившись под тяжестью невидимого груза, который они тащили на плечах. Взгляды опущены в землю или устремлены куда-то вдаль, мимо всех этих праздничных украшений, мимо витрин, мимо гирлянд — словно всё это не имело к ним никакого отношения. Лица хмурые, замкнутые, измождённые. Мужчины в поношенных пальто и вытертых шарфах спешили по своим делам, не останавливаясь даже на мгновение, чтобы полюбоваться праздничным убранством. Женщины в потёртых платьях и вылинявших шалях тащили за руки детей, которые смотрели на товары в окнах с тоской, уже зная по опыту, что просить бесполезно — денег нет. Магазины, мимо которых мы проходили, стояли полупустыми. Никаких очередей, никаких толп покупателей, штурмующих прилавки в преддверии Рождества. Продавцы скучали за стойками, подперев щёку рукой, и их взгляды следили за редкими прохожими с угасающей надеждой. И вряд ли дело было в том, что все решили закупаться в последний момент.

Депрессия — это слово я читал в учебниках истории прошлой жизни, воспринимал его как абстрактное понятие, набор статистических данных и экономических графиков. Но здесь, сейчас, оно превращалось в живую, осязаемую реальность. Великая депрессия началась три года назад, в тысяча девятьсот двадцать девятом, когда рухнула биржа в Америке. Волны краха докатились до Европы, смывая с лица земли заводы, банки, рабочие места, надежды. Британия всё ещё не могла подняться, застряв в этой экономической трясине. Видел это не в сухих цифрах газетной статистики, а в лицах измождённых людей, потерявших надежду на лучшее, цепляющихся за остатки достоинства. Украшения на улицах казались жалкой, почти оскорбительной попыткой притвориться, что всё в порядке, когда порядка не было и в помине.

Внутри меня шевельнулось странное, неприятное чувство — острое осознание контраста. Во время наших путешествий по глубинке, по мелким городам, деревням и угледобывающим посёлкам, экономический кризис не ощущался настолько сильно. Депрессия не ударила по сельскому хозяйству и угледобыче с такой разрушительной силой — люди там жили бедно, но не безнадёжно, работа продолжалась, жизнь текла своим чередом. А здесь, в преддверии праздника, в самом сердце Лондона, я столкнулся с совершенно другой картиной: город, который должен был сиять радостью Рождества, вместо этого задыхался под гнётом экономического краха. Украшения на улицах казались жалкой попыткой скрыть то, что скрыть было невозможно. Роб и весь магический мир были относительно защищены от худших последствий — волшебники не зависели от бирж и фабрик напрямую, но даже они чувствовали давление кризиса: торговля с магглами падала, спрос на определённые товары снижался, деньги доставались всё труднее. А я искал способ заработать на этом кризисе, используя знания из будущего. Цинично? Возможно. Но если я ничего не сделаю — отец продолжит работать на износ, выжимая из себя последние силы, а Том Реддл так и останется в приюте, медленно превращаясь в то чудовище, которое уничтожит тысячи жизней. Меньшее зло ради большего блага — формула, которую я повторял себе, чтобы заглушить угрызения совести.