— Племя его не примет. Но сила наша в нем. Пусть растет в вашем мире.

Отец, по его собственным словам, был в ужасе. «Что значит "два сердца"? Он одержим?» — спросил он, и в его голосе звенела паника.

Шаман лишь покачал головой. «Нет. Душа одна. Но память — двойная. Как эхо в пещере».

«Ритуал… он безопасен?» — это был главный вопрос.

Старик усмехнулся, обнажив беззубые десны. «Боль будет. Страх. Но смерти нет. Он проснется сильнее».

«Когда?» — спросил отец, понимая, что выбора у него нет.

Шаман поднял свой единственный глаз к ночному небу. «Третья ночь. Полная луна. Время духов».

Роберт кивнул. «Хорошо. Третья ночь. Мы будем готовы».

Старик, удовлетворенный, развернулся и, не сказав больше ни слова, медленно побрел к своей землянке в корнях тройного дуба.

Когда отец подошёл, я сразу увидел по его лицу — что-то произошло. Что-то важное, может быть пугающее.

— Что он сказал? — спросил я, как только он оказался достаточно близко.

Роберт посмотрел на меня, потом на Фридвульфу, которая всё ещё держала меня за плечи, потом на окружающих великанов, которые смотрели на нас с любопытством.

— Позже, — сказал он тихо, но твёрдо. — Поговорим потом. Не здесь.

Он не хотел пугать меня при всех, не хотел обсуждать личное на глазах у племени. Это было разумно, но не делало ожидание легче.

Я кивнул, сглотнув комок в горле. Позже так позже.

Три дня ожидания начались в ту же ночь, когда шаман назначил дату ритуала. Три дня, которые нужно было провести в поселении великанов, наблюдая, участвуя, привыкая к жизни, которая была настолько далека от моей обычной, что казалась принадлежащей другому миру, другому времени. Я будто еще раз переместился во времени. Но не десятилетия, а на целые тысячелетия назад.

Фридвульфа настояла, чтобы мы с отцом остались в её шалаше. Это было логично — она моя мать, я её сын, и по законам племени мы должны были жить вместе, пока находимся здесь. Отец согласился без возражений, понимая, что отказ оскорбил бы её.

Условия были спартанскими. Внутри было темно, полумрак нарушался только слабым светом от очага в центре — небольшого кострища из камней, в котором тлели угли. Дым поднимался к отверстию в верху конуса, но не весь — часть оседала внутри, делая воздух густым, дымным, режущим горло при первом вдохе.

Пол был покрыт толстым слоем лиственной подстилки — сухие листья, хвоя, мягкая трава, уложенные слоем сантиметров тридцать. Поверх неё лежали шкуры — медвежьи, оленьи, кабаньи, грубые, но тёплые. Жёстко. Колко. Листья под шкурами шуршали при каждом движении, хвоя впивалась сквозь ткань одежды, оставляя мелкие царапины на коже.

Запах был тяжёлым, удушающим. Дым, въевшийся во всё — в стены, в шкуры, в саму землю. Шкуры пахли зверем, кровью, дублением. Пот — не резкий, но постоянный, запах тела, которое не мылось каждый день, а полагалось на магию маскировки для охоты и на естественные процессы для остального.

Температура была терпимой. Очаг в центре излучал тепло, нагревая воздух внутри шалаша до комфортного уровня. Но ночью, когда угли остывали, становилось холоднее. Не ледяным, но достаточно прохладным, чтобы хотелось укрыться плотнее. Во всех случаях спасали чары отца. Он выгонял дым магией, утеплял одежду и шкуры, подвешивал светляки под крышу. Но даже так он не мог нивелировать все неудобства.

Звуки. Постоянные, навязчивые. Храп великанов из соседних шалашей — громкий, раскатистый, похожий на рычание спящего зверя. Треск костра центрального кострища, который тлел всю ночь. Звуки леса, за стенами поселения, постоянно напоминающие о том, где мы находимся.

Я спал плохо. Мне было непривычно и неуютно. Тело не могло расслабиться полностью, постоянно напряжённое, готовое проснуться в любой момент. Сны были тревожными, обрывочными, наполненными образами шамана, его чёрным глазом, посохом, стучащим о землю.

Роберт спал рядом, на своей шкуре, свернувшись клубком, палочка под подушкой из сложенной одежды. Он тоже спал беспокойно, я слышал, как он ворочается, вздыхает, иногда бормочет что-то во сне. Несколько раз вставал ночью, выходя из шалаша, тем самым будя и меня.

Первую ночь Фридвульфа спала на противоположной стороне шалаша, в углублении в стене землянки, выстланном толстым слоем шкур. Сопела тихо, ровно, спокойно. Для неё это был дом, привычное место, где она чувствовала себя в безопасности.

Три дня в поселении означали три дня питания великаньей едой. Простой, грубой, но питательной.

Жареное мясо было основой рациона. Остатки овец и коров, которых мы привезли, племя доело следующим же утром, не растягивая удовольствие. А потом уже и шаман стал делиться своей, еще большей, частью животных. Куски мяса жарили на вертелах над центральным костром, обугливая снаружи, оставляя сочными внутри. Без специй, без соли часто, просто мясо, пропитанное дымом и жиром.

Печёные коренья — репа, дикая морковь, что-то ещё, чего я не узнал. Их запекали в золе, заворачивая в большие листья лопуха, чтобы не сгорели. Получалось мягко, сладковато, но пресно, без ярких вкусов.

Каша из ячменя варилась в больших котлах, густая, липкая, тоже без соли, потому что соль экономили для более важных целей — засолки мяса на зиму. А еще, чтобы не привыкать и не зависеть критически от внешних поставок от магов. Пресная каша была сытной, но быстро надоедала, превращаясь в обязанность, а не удовольствие.

Яблоки были единственным знакомым продуктом. Они росли в садах, которые маги когда-то помогли посадить великанам, — небольшие, но урожайные насаждения магических яблонь. Сладкие, сочные, хрустящие. Хоть что-то, что напоминало о нормальной еде.

Вода из ручья была холодной, чистой, вкусной. Её приносили в деревянных ведрах, наливали в глиняные кувшины, пили большими глотками, не экономя.

Я ел, потому что голод был. Тело требовало энергии, особенно после стресса первого дня, после осмотра шаманом. Но удовольствия не было. Каждый приём пищи был функцией, необходимостью, а не наслаждением.

Фрида кормила меня лучшими кусками. Печень, всё ещё тёплая, с остатками крови, что я сам ее сильнее дожаривал. Сердце, разрезанное пополам, мягкое и волокнистое. Костный мозг, вынутый из трубчатых костей, жирный, тающий во рту. Деликатесы великанов, которые считались признаком любви и заботы.

Я ел, благодаря её кивком, стараясь не морщиться от не особо привычных вкусов и текстур.

Три дня дали мне возможность наблюдать за жизнью великанов изнутри, видеть то, что обычно скрыто от чужаков.

Дети были повсюду, шумные, энергичные, дикие. Возраст от пяти до двенадцати лет, рост от двух с половиной до трёх с половиной метров, каждый уже крупнее взрослого человека.

Они играли в борьбу — толкали друг друга, валили на землю, смеялись, рычали, вскакивали и начинали снова. Грубая игра, которая для людей была бы опасной, но для великаньих детей — нормой, способом учиться контролировать силу, развивать координацию.

Играли в охоту — один изображал дичь, бегал, иногда даже на четвереньках. Остальные гнались за ним, пытались поймать, повалить. Кричали, визжали, падали, вставали. Тренировка для будущих добытчиков.

Учились метать все, что метается. В основном кости, камни и палки. Но также и более приспособленные вещи — маленькие, тренировочные копья, с тупыми обожженными наконечниками из дерева. Мишень из сена стояла у стены, пронзённая десятками дырок. Дети метали по очереди, соревнуясь, кто попадёт точнее, чьё копьё пролетит дальше. Часто мишенью выступали они сами. Все эти палки и камни видимо не могли серьезно навредить им самим.

Один мальчик, лет десяти на вид (судя по лицу), ростом уже метра три, подошёл ко мне во второй день. Посмотрел сверху вниз, оценивая. Потом толкнул — резко, в грудь, не слишком сильно, но достаточно, чтобы проверить реакцию.

Я устоял. Великанья выносливость, плотность костей, низкий центр тяжести — всё это помогло мне не отступить, не упасть. Я посмотрел на него, молча, не отвечая на провокацию.