Потом было что-то вроде укладывания — ощущение мягкости под спиной, тепло шкур, запах дыма и зверя. Прикосновения к лицу, к рукам, к груди — проверяющие, тревожные, но бережные. Голоса где-то рядом, приглушённые, искажённые, словно доносящиеся сквозь толщу воды. Не мог разобрать слов, только интонации — страх, надежда, отчаяние.

Время перестало существовать. Была только тьма, иногда пронизанная смутными ощущениями — влага на губах, когда кто-то пытался напоить. Не получалось, вода стекала мимо. Тепло большой ладони на лбу, проверяющей что-то. Звук пения, низкий, гортанный, колыбельная на незнакомом языке, которая проникала сквозь слои беспамятства и создавала слабое ощущение защищённости, присутствия, того, что я не один в этой пустоте.

Иногда чувствовал, как что-то меняется внутри. Словно три части, три осколка одного целого, медленно сближались, притирались друг к другу, искали способ сложиться в единый образ, в цельную личность. Болезненный процесс, похожий на срастание костей после перелома. Чужеродное становилось своим, своё расширялось, включая чужеродное. Границы размывались, исчезали, оставляя нечто новое — не одно, не другое, а третье, рождённое из двух.

Я открыл глаза медленно, с огромным трудом, словно веки были налиты свинцом. Первое, что увидел, был потолок шалаша — переплетение веток, покрытых шкурами, через которые пробивался дневной свет. Всё казалось ярче, чётче, насыщеннее, чем помнилось. Звуки доносились отовсюду, накладываясь друг на друга, но не сливаясь в какофонию. Не дать ни взять ощущение похмелья.

Повернул голову медленно, преодолевая сопротивление затёкших мышц. Шея затрещала, позвонки щёлкнули, прокатив волну дискомфорта от основания черепа до плеч. Боли не было, только ощущение скованности.

Увидел мать, смотрящую на меня с таким лицом, пристальным немигающим взглядом, что стало не по себе. Фридвульфа всхлипнула, увидев, что я открыл глаза. Протянула руку, дрожащую от эмоций, коснулась моего лица, погладила щёку. Словно проверяла, что я действительно живой и очнулся. Потом обняла — осторожно, боясь навредить, прижала к груди. Плакала, но уже от радости, от облегчения.

Тут и отец дал о себе знать. Заметил его фигуру, вышедшую на свет от дальней стены шалаша. Роберт улыбнулся — слабо, едва заметно, но искренне. Глаза наполнились слезами, хотя волшебник сдерживался, не давая им пролиться.

— Ты вернулся, — прошептал отец хрипло, голос был измученным, как после трёхдневного безостановочного разговора. — Мы думали… боялись, что не вернёшься.

Тело было чужим, тяжёлым, не слушалось команд. Руки и ноги казались ватными, каждое движение требовало огромных усилий. Слабость накрывала волной, придавливала к шкурам, заставляла хотеть снова закрыть глаза, провалиться обратно в сон.

Но одновременно, где-то глубоко внутри, чувствовал прилив новой силы. Дремлющей, копящейся, ожидающей момента проявиться. Словно проснулось что-то мощное, что спало всю жизнь, и теперь начинало разворачиваться, занимать своё место в теле и сознании.

Голод был диким, животным, заставлял желудок скручиваться болезненными спазмами. Три дня без еды, усиленные стрессом, кровопотерей и возможно отравлением — испытание, которое тело ребенка могло не выдержать. Голод требовал немедленного насыщения, не интересуясь качеством, только количеством.

Это было похоже на то, как если бы в маленькую, тесную комнату вдруг начали проникать потоки свежего воздуха. Я чувствовал, как магия, раньше бывшая чем-то внешним, чем-то, что я мог использовать, теперь стала частью меня. Она текла по венам вместе с кровью, пульсировала в кончиках пальцев, отзывалась тихим гулом на звуки и запахи внешнего мира. Это было не просто "наличие" магии, это было полное слияние с ней, и от этого было одновременно и страшно, и пьяняще.

Жажда была ещё сильнее. Горло сухое, как пергамент, язык прилипал к нёбу, губы потрескались. Попытался сглотнуть, но слюны не было, только сухость, которая царапала, жгла.

— Воды, — прохрипел едва слышно.

Роберт мгновенно протянул деревянную кружку, поднёс к губам, помог наклонить голову, поддерживая затылок. Вода была холодной, чистой, с лёгким минеральным привкусом, самой вкусной в обеих жизнях вместе взятых. Глотал жадно, не останавливаясь, пока кружка не опустела. Последние капли скатились по подбородку.

Просил ещё, и отец давал, наполняя кружку снова из большого глиняного кувшина в углу, пока жажда не утолилась настолько, что стало возможным думать о чём-то другом.

На лбу было ощущение жжения, покалывания. Поднял дрожащую руку, коснулся лба, нащупал повязку. Потянул слегка, и она легко свалилась, падая на шкуры. Под ней была новая кожа, розовая, нежная, и едва заметные шрамы — три тонкие линии, повторяющие форму рун.

— Они исчезнут через несколько дней, — сказал Роберт, видя, что изучаю шрамы. — Шаман сказал, что руны были временными, только для ритуала. Останется только память. В твоей коже, в твоей крови и в твоей магии.

— Я… жив? — спросил хрипло, хотя ответ был очевиден.

Роберт рассмеялся — странная смесь облегчения и слёз.

— Да, сынок. Жив. Ты три дня спал.

— Три дня?! — шок пробивался сквозь слабость. Три дня, просто стёртые, исчезнувшие в пустоте.

Фридвульфа заговорила быстро на древнегерманском, голос дрожал от эмоций. Отец переводил, стараясь передать интонацию:

— Она говорит: шаман сказал, что ты проходил путь духов, путешествовал между мирами. Теперь ты сильнее, целее, готов к тому, что ждёт впереди.

Роберт помолчал, потом добавил тише, почти для себя:

— Мы не отходили от тебя ни на шаг. Мать не ела почти ничего, только пила воду, когда я заставлял. Сидела рядом, держала за руку, пела колыбельные. Плакала. — Волшебник вытер глаза рукавом. — Шаман приходил дважды в день, проверял тебя, говорил, что всё нормально, что проснёшься. Но мы боялись каждую минуту. Я проверял пульс каждый час. Иногда чаще, когда казалось, что дыхание изменилось.

Отец показал на лоб:

— Руны светились всё это время. Зелёным светом, пульсировали в такт сердцебиению. К концу третьего дня свечение начало гаснуть, и мы… — Голос сорвался. — Мы думали, что это конец. Что магия выжгла всё, что было нужно, и оставила пустую оболочку. Ты почти не дышал, ни на что не реагировал. Еще немного и я бы забрал тебя порт ключом в Мунго. Но потом ты открыл глаза.

Фридвульфа снова заговорила, и Роберт перевёл:

— Она говорит, что ты вернулся другим. Сильнее. Целее. Духи приняли тебя, благословили, соединили то, что было разорвано.

— Есть, — выдавил из себя, и мать уже тянулась к узлу с припасами в углу.

Мать принесла отваренное мясо, яблоки, куски хлеба. Отец добавил к этому вареные яйца из наших запасов. Потом распаковал наши ранцы и достал вообще все съестное, что в них было. Я ел жадно, почти не жуя, глотая большими кусками. Особенно по началу. Не обращая внимания на вкус, только на необходимость заполнить пустоту внутри. Мясо, яблоки, хлеб исчезали быстро, но через несколько минут почувствовал насыщение, неожиданное и полное. Желудок, привыкший к пустоте, не мог принять много. Сигнализировал, что достаточно, что больше будет плохо.

Отставил остатки, откинулся на шкуры. Усталость возвращалась, накрывала волной, неотразимой, неумолимой. Глаза закрывались сами, веки тяжелели, тело требовало отдыха, восстановления.

— Спи, — сказал Роберт мягко, укрывая дополнительной шкурой. — Это нормальный сон, здоровый. Тебе нужно восстановиться. Мы будем рядом.

Кивнул, уже наполовину проваливаясь в сон. Последнее, что почувствовал, была рука матери, гладящая волосы, и голос отца, шепчущий что-то успокаивающее, обещающее безопасность.

Потом тьма накрыла меня снова, но уже другая — живая тьма обычного сна, наполненная образами и мыслями, а не мёртвая пустота магического транса.

Только через день после пробуждения мне потребовалось встать, что бы выйти по естественной нужде. Первые шаги были шаткими, неуверенными — ноги подкашивались, равновесие плавало, приходилось хвататься за стены шалаша, за отца, за любую опору. Мышцы будто отвыкли от нагрузки, тело все также казалось чужим, непослушным.