На спине, закреплённый ремнями, висел бубен — костяной обод, обтянутый кожей, покрытый рисунками рун и символов. Он болтался при ходьбе, иногда задевая спину шамана, издавая глухой стук.

Шаман шёл медленно, но не от слабости, а от осознанности каждого шага. Каждый шаг был актом, жестом, частью ритуала. Посох стучал о землю — глухо, ритмично, отмечая движение. Голова поворачивалась наоборот резко, как у птицы, без плавных переходов — смотрел в одну сторону, потом мгновенный поворот в другую.

Взгляд его был пронзительным. Он смотрел не на людей, а сквозь них, видя что-то, чего другие не видели. Чёрный глаз сканировал толпу, останавливался на ком-то на секунду, потом двигался дальше. Белый глаз смотрел в никуда, но присутствие его было не менее жутким.

И имя ему было под стать — Бейнмод Эйнбейн, что значило "костяной гнев" или "ярость костей" и «одноглазый».

Племя отреагировало мгновенно.

Все встали — воины, женщины, даже вождь. Это был знак уважения, признания статуса шамана, который был не ниже, а может, и выше вождя в духовной иерархии племени.

Дети спрятались за спинами матерей, выглядывали из-за шкур и ног, смотрели с благоговейным страхом. Воины, которые минуту назад смеялись и пили, теперь стояли с опущенными взглядами, не смея смотреть шаману в лицо прямо.

Грунвальд кивнул — медленно, с достоинством. Равный равному. Вождь признавал шамана, но и шаман признавал вождя. Баланс власти.

Фридвульфа рядом со мной напряглась, рука её на моём плече сжалась крепче. Она тоже встала, выпрямилась, но не отпустила меня. Защищала, даже от того, кого племя почитало.

Роберт встал, держа руку так, что бы моментально успеть выхватить палочку — инстинкт, автоматический жест, готовность защищать и защищаться, если понадобится.

Старик трижды обошел костер по кругу — древний ритуал приветствия и очищения. Затем он остановился прямо напротив нас. Его единственный зрячий глаз впился в меня, не мигая. Время замерло. По моей коже побежали мурашки, я почувствовал, как воздух вокруг уплотнился, сдавил виски. Это была магия — древняя, сырая, не имеющая ничего общего с элегантными заклинаниями волшебников. Это была иная сила, и она изучала меня, пытаясь проникнуть в самую суть.

Шаман открыл рот, и оттуда вырвался звук — не слово, а скорее рык, низкий, гортанный, который заставил всех вздрогнуть. Потом он поднял руку — костлявую, покрытую татуировками и шрамами — и поманил меня к себе жестом, который не допускал отказа.

Фрида рядом напряглась, рука её на моём плече сжалась так сильно, что я почувствовал боль. Она посмотрела на Роберта, глаза полны вопроса, тревоги, готовности броситься между мной и шаманом, если понадобится.

Отец покачал головой — едва заметно, но достаточно твёрдо. Потом кивнул мне:

— Иди. Всё будет хорошо. Это… обычай. Шаман должен осмотреть тебя. Признать.

Голос его был спокойным, но я видел напряжение в плечах, в том, как рука покоилась на кармане с палочкой, готовая выхватить её в любой момент.

Я встал, чувствуя, как ноги дрожат, как сердце бьётся так громко, что, казалось, его слышно всем вокруг. Шаги к шаману казались бесконечными, хотя расстояние было всего несколько метров.

Остановился перед ним, поднял голову, заставляя себя смотреть в этот чёрный, горящий глаз.

Старик медленно обошел меня по кругу. Снова трижды. Его единственный глаз изучал меня сверху вниз, сбоку, будто я был диковинным зверем. Он что-то неразборчиво бормотал себе под нос — не слова, а скорее звуки, рождавшиеся где-то в глубине его иссохшей груди. Затем он наклонился, и я почувствовал его дыхание. Он долго, с шумом втягивал воздух, обнюхивая мои волосы, шею, плечи. От него исходил сложный, многослойный запах: сладковатый дым костра с горчинкой можжевельника, прелая земля и мох старого леса, терпкий дух сушеных трав, животный мускус немытых шкур и что-то сладковато-тошнотворное, как запах старой крови и гниющих листьев.

Его грубые, мозолистые, но на удивление чувствительные пальцы коснулись моей головы, с силой надавливая на череп, словно пытаясь нащупать что-то внутри. Он сжал мои плечи, руки, проверяя силу, затем положил широкую сухую ладонь мне на грудь, прямо на сердце, и замер, прислушиваясь к его ритму. Я застыл, боясь шевельнуться.

И тут произошло невообразимое. Он наклонился и лизнул мой лоб. Я не успел отпрянуть. Шершавый, горячий, влажный язык оставил на моей коже жгучий след. Во рту появился горький, вяжущий вкус полыни и чего-то металлического. К горлу подступила тошнота. Шок, отвращение и первобытный страх на мгновение парализовали меня. Я увидел, как напрягся отец, его рука метнулась к палочке, но он сдержался, понимая, что это часть ритуала.

Шаман отстранился и достал из одного из своих мешочков несколько резных костяных подвесок на жильных нитях. Он раскачал их над моей головой. Подвески двигались странно, не в такт ветру, а словно подчиняясь невидимым потокам магии. Я почувствовал легкое покалывание на макушке.

Затем он вытряхнул на землю горсть плоских костей, покрытых рунами. Долго смотрел на расклад, хмурясь и бормоча. Я не понимал значения символов, но видел, что старик недоволен. Он сердито собрал кости и бросил их снова. И снова сверху оказались те же руны.

Отложив кости, шаман достал маленький резной тотем из белой кости, похожий на позвонок огромного животного. Резьба изображала переплетение зверей, рун и абстрактных узоров. Он приложил тотем к моей груди. Я не мог понять, был ли он теплым или холодным — ощущения смешались. Но я отчетливо почувствовал пульсацию, словно тотем был живым и бился в унисон с моим сердцем. По телу пошло странное ощущение — смесь тепла и холода, покалывание, давление изнутри и легкое головокружение.

Все это время Эйнбейн не произнес ни одного связного слова. Только хмыкал, сопел, издавал гортанные возгласы. Его лицо оставалось непроницаемым, лишь брови то хмурились, то разглаживались. Но я чувствовал, что его единственный глаз видит нечто, недоступное мне.

Наконец, осмотр закончился. Шаман отступил на шаг, удовлетворенно кивнул сам себе и убрал свои ритуальные предметы в мешочки. Затем он повернулся к моему отцу и жестом подозвал его: «Иди сюда».

Роб подошел к шаману. Прежде чем начать разговор, он сделал уважительный жест в сторону зачарованного сундука, который так и остался стоять у костра.

— Мудрый, — произнес Роберт на ломаном древнегерманском. — Остальное мясо — твое. Дар за твою мудрость и помощь.

Старик медленно повернул голову в сторону сундука, его единственный глаз на мгновение блеснул в свете костра. Он коротко кивнул — дар принят. После этого он жестом велел отцу отойти с ним в сторону. Они удалились метров на двадцать, к самой стене резервации, превратившись в две темные, неравные по росту фигуры.

Фридвульфа тут же сжала мои плечи, ее огромные руки легли на них, как каменные плиты. Я пытался вслушаться в разговор, но до меня доносились лишь обрывки фраз, низкий рокот голоса шамана и напряженный тон отца. Позже, когда мы остались одни, отец, все еще бледный и взволнованный, пересказал мне суть их диалога.

Бейнмод говорил загадками, на дикой смеси языков и гортанных звуков, сопровождая каждое слово ритуальными жестами.

— В мальчике поют два сердца, но кровь одна, — пророкотал он, ударив посохом о землю. Раз. — Одно сердце старое, как горы. Тяжелое. Помнит и знает то, что было, что будет и чего не было.

Второй удар посоха.

— Другое — молодое, как весенний ручей. Быстрое. Хочет расти.

Третий удар.

— Их нужно подружить. Связать нитью духа, — старик сложил ладони одна на другую, а затем резко перевернул. — Иначе одно затопит другое. Мальчик не болен. Мальчик — двери. Смотрит в два мира разом.

Он начертал в воздухе пальцем светящуюся руну, похожую на ворота.

— Ритуал закроет старые двери, откроет новые. Правильные. Он не великан. Не маг. Он — между. Мост.

Шаман развел руки в стороны, а затем соединил их перед собой.