К тому же пауза возникла и в его коммерческих делах — торговле пушниной, лекарственными травами и другими лесными и самодельными товарами, которыми он снабжал местных маглов и некоторых волшебников. Перед поездкой к великанам папа взял на себя повышенные обязательства, договорившись о больших поставках к концу осени, рассчитывая успеть выполнить все до наступления зимы. Но вместо работы пришлось провести недели в беготне по библиотекам, врачам, в поселении великанов, а потом — ухаживая за мной во время восстановления. Теперь клиенты ждали обещанного, а запасы товара требовалось срочно пополнять. Приходилось ездить в соседние деревни чаще обычного, договариваться, извиняться за задержки, наверстывать упущенное. Репутация честного торговца была для него важна — в наших краях слово значило многое, а однажды подвести клиента означало потерять доверие надолго. Помимо этого, отцу пришлось уделить время и старой, и особенно новой магловской службе, на которую он недавно подписался. Пусть для волшебника с его возможностями это была скорее синекура — большинство вопросов решались буквально взмахом палочки, быстро и без особых усилий, — но даже такая работа требовала присутствия, времени на посещения разных служб и мест.
В такие дни приходилось самому, без магии, следить за хозяйством: изредка при необходимости подкинуть дров в остывающую печь, покормить и напоить кур в птичнике, заменить им подстилку. Покормить и напоить собак, поиграть с ними, если Роб не брал кого-то из этих ушастиков с собой. Пройтись по грядкам и теплицам — проверить, что все в порядке и работает как надо. Но мои обязанности не ограничивались только этим. После всех потрясений Роберт решил еще больше расширить наше небольшое производство, чтобы создать финансовую подушку на случай непредвиденных обстоятельств. Теперь в мои задачи входил и присмотр за магическими станками в сарае и в подвальных помещениях дома.
Например, в уличной мастерской было организовано небольшое ткацкое производство. Там, в волшебно-автоматическом режиме, собираемая в лесу шерсть магических животных, смешанная с шерстью обычных овец, превращалась сначала в нити высочайшего качества, а затем эти нити превращались в рулоны окрашенного полотна. Окраска производилась на моменте заплетания нитей: в изогнутую медную трубку станка подавалась скручиваемая нить, туда же по капелькам поступал раствор красителя в воде, и из трубки выходила уже готовая, идеально и равномерно окрашенная, гладкая, совершенно сухая нить. Волшебные свойства будущей ткани сообщала не только примесь шерсти магических животных, но и компоненты красителя, в который часто входили измельчённые травы или минералы.
Моя задача в отсутствие отца заключалась в том, чтобы следить за бесперебойной работой этого механизма. Я должен был вовремя подкладывать новую шерсть в загрузочный отсек, выливать в резервуар для красителя нужное количество воды из мерной кружки, досыпать по весу определённые порошки и доливать несколько капель нужного зелья, заранее сваренного отцом.
Иногда это была не просто шерсть. Иногда требовалось смешать её с хлопком. Тогда тут же, на месте, включался дополнительный станок, который перерабатывал большие тюки американского хлопка, закупаемого Робертом в магловском мире, на приплетаемую к шерсти хлопковую добавку. В такие дни моя работа усложнялась: нужно было следить, чтобы в диспенсере этого станка не заканчивались порции хлопка. Бывало и так, что к шерсти добавлялись прямо готовые нити из магловского мира — шёлк, лён или тот же хлопок, но уже в виде пряжи. Тогда в мою работу входила слежка за мотками или катушками, установленными на специальные держатели, и их своевременная замена по мере выработки.
Состав тканей варьировался от многих факторов: от требований конкретного заказчика, от того, в каких изделиях — одежде, скатертях, гобеленах — их потом предполагалось применять. Но в основном состав зависел от того, какую именно шерсть магических животных, какого качества и в каких количествах Роберту удавалось раздобыть в лесу или докупить у знакомых в магическом мире. Именно шерсть магических животных была основой. Благодаря особым ухищрениям в процессе прядения и окрашивания, даже малые, почти гомеопатические её количества играли главную скрипку в конечных свойствах ткани. Магия, заключённая в каждом волоске, активировалась и усиливалась за счёт правильных компонентов в красителе, позволяя магловским добавкам вроде хлопка или шёлка лишь дополнять её, придавая ткани новые физические свойства — мягкость, прочность или особый блеск, в то время как магические характеристики оставались доминирующими.
Аналогично приходилось следить и за столярным производством, где зачарованные рубанки и пилы сами обрабатывали древесину, и за керамическими печами, где обжигались горшки, кувшины или даже амфоры. В основном я работал как грузчик и подсобный рабочий: загружал в станки сырьё, уносил на склад готовый продукт, убирал отходы, если таковые появлялись. Справлялся неплохо, хотя великанья сила и выносливость помогали здесь больше, чем умение.
Парадоксальным образом ослабление отцовской гиперопеки принесло мне больше свободы, чем я имел за все предыдущие месяцы жизни в этом доме. Столько времени уже провёл в этих новых условиях, в этой новой семье, но только сейчас действительно получил возможность самостоятельно принимать некоторые решения — пусть и мелкие, но всё же собственные. Например, в выборе продуктов питания, в диете. И то не полностью, разумеется — Роберт продолжал следить за основами моего рациона с тщательностью, граничащей с педантизмом.
Мясо волшебных существ, прописанное колдомедиком после визита к великанам, отец следил, чтобы я ел регулярно, специально составляя разнообразное меню. В основном это была драконятина, приготовленная особым образом. Мясо гиппогрифа встречалось реже — его было сложнее достать и стоило оно дороже. Зато магические рыбы появлялись на столе регулярно — их легче всего было купить у местных волшебников-рыбаков или водных фермеров и сохранить про запас в наших морозильных сундуках.
У дракона ценились не только обычные части туши, но и экзотические субпродукты — печень, сердце, суставы, какие-то железы, названия которых я даже не знал. Зачастую всё это просто подавалось в виде маленьких порций густого тёмного паштета на обычном хлебе к завтраку или ужину. Вкус был специфический, иногда с горчинкой или кислинкой, но не неприятный — просто непривычный.
Иногда Роберт приносил и по-настоящему экзотические вещи, для которых продавцы обещали усиленный эффект именно для полувеликанов вроде меня. Проверяя их слова по книгам, порекомендованным доктором Дюбуа, папа убеждался в правдивости утверждений — и тогда эти редкие деликатесы появлялись на нашем столе. Почти никогда не говорил конкретно, что именно я ем в данный момент, и тем более скрывал, сколько это ему стоило — подозреваю, весьма немалых денег. Просто ставил на стол очередное блюдо, приготовленное с любовью и заботой, и молча следил, чтобы я всё съел.
То же самое с травяными отварами — горьковатая жидкость в керамической кружке появлялась после завтрака и ужина с неумолимой регулярностью, и папа строго следил, чтобы я выпивал всё до последней капли.
Но в остальном появилась определённая свобода. Мог сам решать, хочу ли каши или хлеба на завтрак, какое варенье предпочитаю к чаю, брать ли дополнительную порцию овощей или нет. Мелочи, казалось бы, но для четырёхлетнего ребёнка — ощутимый шаг к самостоятельности.
Больше всего свободы появилось в быту. До недавнего времени отец категорически не допускал меня до готовки, да и вообще к кухонным делам относился защитно-оберегающе. Вероятно, считал слишком маленьким, опасался, что обожгусь о печь или порежусь ножом, а может, просто не видел смысла учить малыша тому, что ему ещё рано знать.
И это было немного странным. В лесу, во время наших редких совместных вылазок, он без колебаний вручал мне нож. Он учил меня выслеживать дичь, объясняя, как читать следы на влажной земле. Он доверял мне проверять капканы и силки. Там, в своей стихии, он видел во мне не ребенка, а маленького ученика, будущего егеря. Но стоило нам переступить порог дома, как этот образ тут же улетучивался. Дом был его крепостью, а я в ней — главным сокровищем, которое нужно оберегать от малейшей опасности, будь то горячая сковорода или острый кухонный нож. Эта нелогичная, но трогательная гиперопека одновременно и умиляла, и ставила в тупик.
