Гости за столом притихли, наблюдая за сценой встречи. Было видно, что этот человек — не просто гость. Это был кто-то важный, кто-то особенный для Роберта. Родственник, наставник, друг — всё в одном лице. Тот, кто когда-то помог ему устроиться на работу после Хогвартса, кто поддерживал его в трудные времена, кто стал для него почти что отцом.

— Проходи, проходи! — Роберт встряхнулся, отгоняя грустные мысли, и потянул Альберта к столу. — Садись с нами! Выпей, познакомься с гостями! Это же праздник, в конце концов!

Альберт кивнул собравшимся, и несколько волшебников приветственно подняли кружки. Некоторые узнали его и почтительно склонили головы. Видимо, старик был известен в определённых кругах — не зря же он работал в Министерстве магии долгие годы, и не на последних ролях.

— А это, — Роберт подвёл Альберта ко мне, — это мой сын. Рубеус. Сегодня ему четыре года.

Я сидел за столом, наблюдая за сценой встречи. Отец обернулся ко мне и продолжил, обращаясь одновременно и ко мне, и к гостям:

— Рубеус, это Альберт Джозайя Данновер — сын младшей сестры твоего прадеда. Твой двоюродный дедушка. Я тебе рассказывал о нём.

Рассказывал? Когда? Я не помню ничего подобного. Я напрягся, пытаясь вспомнить хоть что-то о человеке по имени Альберт. Но память была пуста. Возможно, отец действительно рассказывал — прошлому Рубеусу, который когда-то жил в этом теле. Но от него мне не досталось ничего. Ни воспоминаний, ни привязанностей, ни знаний. Только тело. И теперь я должен был делать вид, что помню.

Вообще обсуждение родственников у нас в семье было несколько табуированной темой. Каждый раз, когда я поднимал вопрос о других Хагридах, отец всеми силами начинал отнекиваться и закрываться. Единственное, что удалось из него выдавить — что некоторые министерские служащие являются нашей дальней-дальней роднёй. А ещё двести лет назад в семье Хагридов произошёл раскол: младший из братьев поссорился со старшим братом и сёстрами, эмигрировал в Америку и оборвал все связи с английскими родственниками. С тех пор ничего о нём или о его потомках не известно.

Я встал из-за стола, чтобы поздороваться. И в этот момент гости притихли ожидая реакции. Альберт тоже замер, глядя на меня с нескрываемым удивлением.

Стоя, я оказался почти одного роста со стариком. Может, чуть ниже — на пару дюймов, не больше. Но для четырёхлетнего ребёнка это было… аномально.

— Здравствуйте, сэр, — вежливо сказал я, протягивая руку для рукопожатия.

Альберт машинально пожал мне руку, но его взгляд оставался прикованным к моему лицу. Пронзительный, оценивающий взгляд, словно он видел больше, чем показывала внешность. Словно он пытался разглядеть во мне что-то скрытое.

— Ему точно четыре года? — негромко спросил он, не отрывая от меня глаз.

На вопрос двоюродного деда повисла короткая, но звенящая тишина. Все взгляды за столом обратились к отцу, ожидая его ответа. Я видел, как напрягся Роберт, как его широкая, добродушная улыбка на мгновение стала натянутой. В повисшей паузе было все: растерянность от внезапного вопроса, раздражение на бестактность Альберта и, что самое главное, отголосок той старой боли, которую я уже замечал сегодня. Это был вопрос, который бередил рану.

Роберт кивнул, и на его лице отразилась целая гамма чувств, которые сменяли друг друга, словно облака на ветреном небе. Сначала это была гордость — чистая, отеческая, безоговорочная. Глаза папы засветились тем особым теплом, которое появлялось всякий раз, когда речь заходила обо мне. Уголки губ дрогнули в улыбке. Но следом, почти мгновенно, эта улыбка померкла, уступив место чему-то более тяжёлому. Чему именно? Сожалению? Горечи воспоминаний о том, что не сложилось? Меланхолии от осознания, каким необычным растёт сын? Или печали о прошлом, которое нельзя изменить? Что-то старое, затаённое, то, что живёт глубоко внутри и вылезает наружу только в моменты откровенности или усталости. Сейчас алкоголь развязал отцу язык и ослабил те внутренние барьеры, которые обычно держали эмоции под контролем.

— Да, дядя, — произнёс маг, и голос прозвучал чуть хрипловато, словно слова давались с трудом. — Четыре. Ты же помнишь, был здесь, когда всё началось. Когда Фридвульфа… — Он запнулся, сглотнул, отвёл взгляд в сторону. Упоминание матери всегда было для него болезненной темой, словно незажившая рана, которую нельзя трогать без риска вызвать кровотечение. — В общем, четыре года. Точно.

Папа попытался взять себя в руки, но не смог полностью скрыть напряжение. Пальцы крепче сжали столешницу, костяшки побелели. Плечи слегка поднялись — защитный жест, неосознанный, но красноречивый. Роберт чувствовал, что разговор принимает серьёзный оборот, что старый родственник заметил что-то важное, что-то тревожное, и сейчас последует продолжение.

Я стоял рядом, чувствуя, как атмосфера в комнате меняется. Возможно, мне просто показалось, но воздух будто сгустился, стал плотнее, тяжелее. Сердце забилось чаще — не от страха, но от острого осознания, что сейчас происходит нечто значимое. Что Альберт видит во мне больше, чем просто крупного ребёнка. Видит аномалию. Загадку. Что-то, что выбивается из привычного порядка вещей.

Гости за столом притихли. Разговоры смолкли один за другим, словно кто-то постепенно убавлял громкость звука. Кто-то замер с куском мяса на вилке на полпути ко рту. Кто-то медленно опустил кружку на стол, стараясь не шуметь. Несколько человек переглянулись — быстрые, украдкие взгляды, полные любопытства и лёгкой тревоги. Один из волшебников, тот самый пожилой маг с седой бородой, прищурился, разглядывая меня с новым интересом, словно пытаясь понять, что именно увидел Альберт.

Атмосфера праздника, которая ещё минуту назад наполняла дом смехом и весельем, теперь висела на волоске. Словно все понимали: старый волшебник не просто так задал свой вопрос. Не из праздного любопытства. Альберт Данновер был человеком опытным, много видевшим, работавшим в Министерстве магии долгие годы. Если он заметил что-то необычное в четырёхлетнем мальчике, значит, на то были веские причины.

Томас, который недавно пытался подарить мне дудку и потерпел фиаско, сидел, откинувшись на спинку стула, с задумчивым выражением лица. Румянец на его щеках слегка поблёк. Видимо, даже сквозь алкогольный туман до него дошло, что сейчас обсуждается нечто серьёзное. Другой гость, молодой рыжий волшебник, который раньше показывал фокусы с золотыми искрами, нервно теребил край своей мантии, бросая взгляды то на меня, то на Альберта, то на Роберта, пытаясь уловить суть происходящего.

А я… Я старался не выдать волнения. Держал спину прямо, лицо спокойным, дыхание ровным. Но внутри клубок мыслей затягивался всё туже. «Что он видит? Видит ли магическую ауру? Чувствует ли какую-то аномалию? Или просто удивлён моим ростом и поведением? Угрожает ли мне это чем-то?»

Роберт снова посмотрел на меня, и в этом взгляде читалось столько всего — любовь, беспокойство, гордость за то, каким я вырос, и одновременно страх перед неизвестностью, которую несёт со собой мой необычный дар. Папа знал о моих пророчествах, знал о великанской крови, которая делала меня таким крупным и сильным. Но знание это не приносило покоя. Наоборот — каждый день приходилось балансировать между гордостью за сына и тревогой о том, что ждёт впереди.

Альберт продолжал стоять, глядя на меня тем же пронзительным, оценивающим взглядом. Морщины вокруг его глаз углубились, брови слегка сдвинулись. Старик обдумывал что-то, взвешивал слова, которые собирался произнести. И все в комнате замерли в ожидании.

— Что ж, Роберт, поздравляю, — сказал он уже более мягко, с отеческой теплотой. — Растет настоящий Хагрид. Будет тебе опора в старости.

Он снова повернулся ко мне, и его оценивающий взгляд смягчился. Словно по невидимому сигналу, Роберт в тот же миг сбросил с себя все признаки напряжения. Маска боли и раздражения исчезла с его лица, сменившись привычной широкой и добродушной улыбкой, будто ничего и не произошло. Он снова был радушным хозяином на празднике своего сына.