Отец кивнул гостям, извинился и шагнул в камин, произнеся чётко и громко: «Дырявый котёл!» Зелёное пламя окутало его фигуру, и он исчез с лёгким свистом. Через пять минут камин снова вспыхнул изумрудным светом, и Роберт вернулся, левитируя перед собой несколько больших плетёных корзин с горшками внутри и свёртков, перевязанных бечёвкой. От них исходил аппетитный аромат жареного мяса и свежей выпечки — ещё несколько жареных куриц с хрустящей золотистой корочкой, несколько мясных пирогов, горячих и дымящихся, колбасы и ветчины, бутылки вина, эля и огненного виски. Следом он снова нырнул в камин — видимо, за второй партией заказа из другого заведения, потому что у Тома видимо не хватило готовых запасов на такую ораву — и вернулся с очередной охапкой провизии, которую тут же начали разбирать голодные гости.

Стол снова был полон до краёв, тарелки громоздились одна на другую, а на кухне, в тёплой печи, хранился ещё больший запас закусок и алкоголя на случай, если компания продолжит разрастаться или если кто-то из гостей захочет добавки. Столешницу пришлось увеличить ещё больше. Со стульями тоже не стали заморачиваться — их просто трансфигурировали из дров для камина, превращая поленья и чурки в простые деревянные табуреты и стулья с прямыми спинками одним-двумя взмахами палочек, и вскоре вокруг стола выстроился целый ряд импровизированных сидений. Иногда, когда народу становилось совсем много и табуретов перестало хватать, несколько волшебников обходились не отдельными стульями, а трансфигурировали из базовых сидений цельные длинные лавки, чтобы больше гостей могло разместиться за одним столом.

Я наблюдал за этим хаосом — за трансфигурированными табуретами, за импровизированными лавками, за громоздящимися тарелками и подливающимся без конца алкоголем — и чувствовал, как окончательно развеивается то смутное впечатление о празднике как о более высоком приёме, о чём-то торжественном и чопорном, с вежливыми улыбками и сдержанными тостами. Нет, это были самые обычные тёплые дружеские посиделки, где никто не стеснялся громко смеяться, хлопать друг друга по плечам, петь песни и рассказывать не всегда приличные анекдоты. Даже один из гостей — крупный бородач в мятой мантии, который уже довольно прилично захмелел — прямо сравнил эту пирушку с хогвартсовскими временами, когда они учились на старших курсах и устраивали подобные сборища в общих комнатах, прячась от декана и наслаждаясь украденным из кухни вином.

Видимо, так оно и было. Просто тёплая дружеская пьянка, где можно было расслабиться, вспомнить молодость и забыть о проблемах взрослой жизни хотя бы на один вечер.

Примерно через пару часов, когда все уже изрядно насытились, расслабились и утолили основную жажду общения, один из гостей — крупный мужчина лет сорока с весёлыми хитрыми глазками и румяным лицом — вдруг встал из-за стола и направился прямо ко мне. Звали его Томас (видимо в Англии уж очень сильно любили это имя), и весь вечер он был душой компании — громко смеялся, рассказывал байки, подначивал других гостей.

— А ну-ка, именинник! — пробасил он, доставая из-за пазухи длинный свёрток и при этом подмигивая остальным гостям, словно затевая какую-то шалость. — Вот тебе от дядьки Томаса особый подарок! Для настоящего мальчишки!

Он развернул ткань и протянул мне… детскую дудку. Это был яркий, почти кричащий инструмент: деревянная основа, похожая на простую флейту, выкрашенная в ядовито-красный цвет, с широким раструбом из отполированного рога на конце. Выглядела она дешёво, по-детски, но при этом добротно — явно рассчитана на то, чтобы издавать очень громкие звуки очень долго.

Не дожидаясь моей реакции и явно предвкушая эффект, Томас сам поднёс дудку к губам и с силой дунул.

ВууУУУУУУУУУУУ!

Дом сотряс оглушительный, ревущий звук — низкий, протяжный, немелодичный, похожий на рёв корабельной сирены. Посуда на столе задрожала и зазвенела. Пёс Бул, дремавший у камина, испуганно подскочил, залаял и забился под стул. Несколько гостей зажали уши, морщась. Отец вздрогнул и чуть не уронил кружку.

Томас оторвал дудку от губ, расхохотался от души и протянул её мне, его лицо светилось торжеством удавшейся шалости.

— Вот! — провозгласил он победно, оглядываясь на других гостей. — Теперь у мальца будет чем позабавиться! Пусть учится играть, пусть развивает лёгкие! А Роберт… — он многозначительно подмигнул отцу, — Роберт теперь узнает, каково это — жить с музыкантом!

Гости засмеялись, явно оценив вредность подарка. Это была классическая взрослая месть — подарить чужому ребёнку что-то громкое и раздражающее, чтобы родитель потом мучился. Свистки, барабаны, дудки — вечное оружие шутников против родителей.

Томас протянул мне инструмент, ожидая, что я восторженно схвачу его и тут же начну дудеть, терроризируя отца и заполняя дом какофонией. Он явно предвкушал, как я буду часами учиться извлекать из этой штуки звуки, а Роберт будет страдать и жалеть, что пригласил Томаса на праздник.

Я взял дудку в руки, повертел её, посмотрел на раструб, потом на Томаса. И спокойно положил её на стол рядом с другими подарками.

— Спасибо, дядя Томас, — вежливо сказал я. — Это… интересная вещь.

И на этом всё. Никакого восторга. Никакого желания тут же попробовать. Просто вежливая благодарность и полное отсутствие интереса.

Мужчина замер, его улыбка слегка поблекла. Он явно ожидал другой реакции. Гости тоже притихли, наблюдая за развитием событий.

— Ты… не хочешь попробовать? — неуверенно спросил Томас. — Ну, подудеть немножко?

Я покачал головой.

— Нет, спасибо. Я не очень люблю громкие звуки. И учиться играть на дудке мне неинтересно. Но вещь красивая, конечно. В любом случае, большое вам спасибо за подарок.

Повисла неловкая пауза. Маг стоял с протянутыми руками, словно не понимая, что произошло. Его шалость не удалась. Ребёнок не заинтересовался. А значит, и отец не будет страдать от бесконечного дудения. И сам Том не получит удовольствия от осознания содеянной вредности.

Его лицо начало краснеть. Он обиделся — и на меня, за то, что я не оценил его «щедрый» подарок, и на ситуацию в целом, что задумка провалилась.

— Ну и ладно, — буркнул он, возвращаясь к столу. — Значит, не дорос ещё до настоящих мужских забав.

Я посмотрел на него внимательно, и вдруг меня осенило. Этот тип поведения, эта шаловливая вредность, желание подшутить и посмотреть на результат…

— Дядя Томас, — негромко сказал я, — вы на Гриффиндоре учились, правда?

Гости за столом разом замолчали. А потом разразились хохотом. Кто-то захлопал в ладоши, кто-то стукнул кружкой по столу.

— Точно! — выкрикнул один из волшебников. — Томас, тебя четырёхлетний ребёнок раскусил!

— Классический гриффиндорский розыгрыш! — подхватил другой. — И классический провал!

Прямолинейность, шум и любовь к простым розыгрышам были визитной карточкой этого факультета.

Томас стоял красный как рак, но теперь уже не от обиды, а от смущения. Кто-то похлопал его по плечу.

Роберт, видя, что ситуация грозит перерасти в затяжную шутливую травлю Томаса, а тот может затаить обиду, решил вмешаться. Он встал — чуть неуверенно, придержавшись за край стола, — подошёл к гостю и похлопал его по плечу. Щёки отца порозовели, глаза блестели, а улыбка была шире обычного. Он уже выпил изрядно, и это чувствовалось в лёгкой расслабленности движений, в чуть более громком голосе.

— Томас, да брось ты, — примиряюще сказал отец, слегка размахивая свободной рукой. — Рубеус просто… он особенный. Видишь сам — ростом уже как подросток, а умом и того старше. Развивается не по годам. И тело, и разум — всё вместе. Такие дудки — они для обычных четырёхлеток, которые любят шуметь и веселиться. А мой сын… — он с гордостью посмотрел на меня, и в этом взгляде была особая тёплая эмоциональность, какая бывает только у подвыпивших людей, — он уже рассуждает, как взрослый. Вместе с ростом и ум растёт. Редкость это, конечно, но такое бывает.