На кухне отец склонился над огромной чугунной сковородой, на которой шипел внушительный омлет с остатками вчерашнего пира в виде ингредиентов. Край блюда обуглился до темноты, а от печи к потолку поднимался едкий дымок, видно на нее еще что-то упало или капнуло.

Роберт выглядел ужасно. Растрёпанные волосы, тёмная щетина на щеках, покрасневшие припухшие глаза с залёгшими под ними глубокими тенями — классическое тяжёлое похмелье. Помятая рубашка была наспех застёгнута, один край воротника упрямо торчал вверх. Руки слегка дрожали, когда он переворачивал омлет.

— Доброе утро, — произнёс маг хриплым, лишённым вчерашней силы голосом, не оборачиваясь. — Задумался и отвлёкся, чуть не сжёг всё окончательно.

Мы сели друг напротив друга за стол, и тишина стала почти осязаемой. Я ковырял омлет без аппетита, отец ел размеренно, с преувеличенной осторожностью, морщась от каждого резкого движения. Чашка с нужным отваром и горячая еда постепенно возвращала ему более здоровый цвет лица, а взгляд становился сосредоточеннее, острее.

Когда тарелки опустели, Роберт отставил чашку и тяжело вздохнул, потирая виски обеими руками.

— Дай мне пару часов, — попросил он устало, и голос звучал почти умоляюще. — Нужно привести себя в порядок и разобраться с домом. Не могу начать серьёзный разговор в таком состоянии. А потом… потом поговорим. Как следует поговорим.

Я кивнул, понимая: папа не мог начать такой важный разговор, будучи похмельным, растрёпанным, с расплывающимися мыслями. Ему нужно было вернуть контроль — над собой, над домом, над ситуацией. Только тогда он сможет трезво оценить то, что я собираюсь ему рассказать.

Следующие два часа я провёл в напряжённом ожидании, пытаясь занять себя простыми делами по хозяйству. Перезапустил процессы в мастерской, кормил кур, носил дрова для камина, разбирая весь тот деревянный хлам, что использовался вчера для трансфигурации. Но мысли постоянно возвращались к предстоящему разговору. Как рассказать всё так, чтобы отец поверил, но не испугался? Как передать серьёзность ситуации, не выдав того, что я не должен знать? Как убедить его, что Том Реддл нуждается в спасении, не раскрывая, во что превратится этот мальчик без нашего вмешательства?

Отец тем временем методично приводил всё в порядок. Сначала долго плескался в ванной, окатывая себя холодной водой из зачарованного душа. Я слышал, как он ругается сквозь зубы, когда ледяные струи ударяли по разгорячённой коже. Вышел он преображённым: свежим, выбритым, с туго стянутыми в хвост мокрыми волосами, в чистой рабочей рубашке и крепких штанах. От утреннего болезненного состояния не осталось и следа.

Затем принялся за дом. Взмахом палочки грязная посуда очистилась и взмыла на кухню, аккуратно складываясь на полки. Остатки пира убрались: что-то отправилось в ледник, что-то в кормушки и миски животным. Мебель вернулась на место, пятна исчезли с пола, пыль, а скорее пепел от камина, пропал с полок, ковров и с подоконников. Воздух постепенно наполнился запахом чистоты, древесного воска и свежести — привычные, успокаивающие ароматы дома, вернувшегося к нормальной жизни после праздничного хаоса.

Это был ритуал. Я понимал это, наблюдая за отцом. Прежде чем шагнуть в неизвестность, в которую я его толкал, он должен был убедиться, что всё остальное под контролем. Что его дом в порядке, что его мир крепко стоит на фундаменте, прежде чем я попрошу его раскачать этот самый фундамент.

Когда дом засиял порядком, Роберт подошёл к большому дубовому столу и положил на него не перья с чернилами, не волшебный пергамент — а обычный магловский блокнот в твёрдом картонном переплёте и остро заточенный карандаш. Этот выбор был знаковым: для магических изысканий служили перья и чернила, для дела, требующего строгой, почти полицейской логики и фактов — инструменты из мира без волшебства, где всё нужно доказывать, а не чувствовать.

Маг не сразу начал писать. Он откинулся на спинку стула, сцепив руки на затылке, устремив взгляд куда-то в потолок, но видя явно не деревянные балки над головой. Прокручивал в голове наш вчерашний пьяный разговор, отсеивал эмоции, оставлял только проверяемые факты. Я видел, как напряжённо работают желваки на его скулах, как хмурятся брови. Минут десять спустя грифель карандаша зашуршал по бумаге — короткими, рублеными, почти печатными буквами. Я видел заголовки: «ФАКТЫ», «СЛУХИ/СНЫ», «ПРОВЕРИТЬ». Структура. Скелет расследования.

Закончив первые записи, отец повернулся ко мне. Взгляд был уже не просто серьёзным — требовательным, профессиональным, отстранённым. Я узнавал этот взгляд. Видел его раньше, когда папа разбирался со сложными делами в лесу. Сейчас он был не отцом, а следователем.

— Рубеус, подойди, — скомандовал Роберт негромко, но твёрдо.

Я сел напротив, чувствуя, как напряжение сжимает горло, как потеют ладони. Это был момент истины. Сейчас или никогда.

— Расскажи мне всё, — произнёс отец ровно. — С самого начала. Подробно, последовательно. Про этого мальчика, про его семью, про всё, что видел. И про то, что случится, если ничего не сделать.

Я глубоко вдохнул, выдохнул, собираясь с духом.

— Его зовут Том Марволо Реддл, — начал я медленно. — Родился тридцать первого декабря… — я запнулся, пытаясь вспомнить, — не помню точно какого года. Двадцать шестой? Двадцать седьмой? Где-то в середине двадцатых. Сейчас ему примерно шесть или семь лет, может чуть больше — не знаю точно. Живёт в магловском приюте Вула в Лондоне. Сирота.

Отец кивнул, карандаш забегал по бумаге.

— Я видел его много раз в снах, — продолжил я, аккуратно сплетая правду с легендой. — Сначала обрывками, неясными картинками. Лица детей, тёмные коридоры, серые стены. Потом, после ритуала великанов… после него видения стали чётче, яснее, подробнее. Я начал различать детали, которых раньше не замечал. Имена, места, даже чувствовать его эмоции. Словно я не просто смотрел на него со стороны, а… ощущал то же, что он. Его одиночество, страх, злость.

Роберт записывал, не перебивая. Я видел, как быстро двигается карандаш, оставляя аккуратные строчки.

— Расскажи о самом мальчике, — попросил отец. — Что ты видел? Что с ним будет?

Я прикрыл глаза, собираясь с мыслями.

— Он пробудит в себе магию, — медленно начал я. — Может, уже пробудил, не знаю точно. Видения показывают разные моменты, не всегда ясно, когда именно случаются показанные события. Но рано или поздно — обязательно.

Открыл глаза, посмотрел на отца.

— Жизнь в приюте не сахар, пап. Магловские приюты — место жестокое. Мало еды, холод, скученность. Дети дерутся за каждую крошку, за тёплое место у печки. Воспитатели строгие, часто несправедливые. Наказывают за малейшую провинность. И среди этого — мальчик, который не такой, как все. Одинокий. Другой.

Сделал паузу.

— Когда у Тома проявится магия — а она проявится, это неизбежно для волшебника — он начнёт её использовать. Сначала неосознанно. Просто чувства выплёскиваются, материализуются в странные эффекты. Предмет падает, когда испугается. Дверь хлопает, когда злится. Обидчику становится больно или страшно, когда тот толкает его или отбирает еду.

Посмотрел отцу в глаза.

— Магия станет защитой. Единственным способом защититься в мире, где он слабее и меньше остальных. Но именно она же обернётся проклятием.

Голос стал тише.

— Потому что маглы не поймут. Увидят странности вокруг мальчика и испугаются. Начнут сторониться, шептаться, называть проклятым. Воспитатели станут наказывать чаще, держать на расстоянии, относиться как к чему-то опасному. Дети — будут бояться, избегать, травить. А Том в ответ будет злиться, защищаться магией ещё сильнее. И круг замкнётся.

Я сглотнул, чувствуя горечь в горле.

— Это действительно замкнутый круг, пап. Ребёнок пугает людей своей непонятной силой, люди его наказывают и отталкивают, мальчик озлобляется ещё больше, пугает ещё сильнее, становится ещё более одиноким… И так снова и снова. Цепи злобы и непонимания только растут, расширяются, затягивают его всё глубже в темноту. Пока не станет слишком поздно что-то изменить.