Йохан разулся на пороге, оставив грубые сапоги рядом с аккуратной парой Николауса, и вступил в дом, оглядываясь с нескрываемым любопытством. Его взгляд скользнул по беленым стенам, по полированному столу, по корзине в углу, где Иоганн, затихший на мгновение, теперь снова принялся бормотать, разглядывая огромного незнакомца.

— Ну, надо же, — прошепелявил Йохан, и в его голосе прозвучало непривычное умиление. — Совсем домик-то у вас… уютный. Настоящий.

— Садись, садись, — суетилась Анна. — Я сейчас чаю поставлю. Или пива? Пива, наверное, после дороги хочется?

— Пива, Анна, если не трудно, — кивнул Йохан, опускаясь на стул у стола. Стул скрипнул под его тяжестью, но выдержал. — И не беспокойся, я не надолго. Напоил лошадь у колодца на выезде из города, так что она подождёт.

Николаус сел напротив, всё ещё не веря своему счастью. Йохан здесь. В его доме. Эта часть его прошлой, суровой жизни вдруг материализовалась в самом сердце его теперешнего мира, и это не вызывало диссонанса. Напротив, казалось, всё сходится, как пазы в хорошо сделанной деревянной вязке.

Анна принесла кувшин с тёмным, ещё пахнущим солодом пивом, две глиняные кружки, положила на стол ломоть свежего хлеба с куском солёного сала.

— Разговаривайте, а я пока ребёнка покормлю.

Она взяла Иоганна на руки и отошла к печи, давая им пространство. Йохан налил пиво, отпил большой глоток, с удовлетворением ахнул.

— Вот это другое дело. Не то что наша армейская бурда. Ну, как жизнь, профессор? Не заржавел в своём благополучии?

— Работаю, — просто сказал Николаус. — Дом держу. Сын растёт. — Он кивнул в сторону Анны с ребёнком. — А ты? Как Померания? Как лошади?

— Лошади — они и есть лошади, — махнул рукой Йохан, но его глаза засветились. — Умнее иных людей. Помогаю отцу, дело идёт. Земля хорошая. Только… тихо очень. Иногда так тихо, что аж в ушах звенит. Вот и подумал — съездить, старых друзей повидать. Да и на крестника поглядеть не мешает.

Он произнёс это так естественно, как будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Николаус встрепенулся.

— Так ты… ты согласен?

— А кто спрашивал? — хитро прищурился Йохан. — В письме своём ты написал: «Назвали в твою честь». По-моему, это и есть предложение. Раз уж назвали — будь добр, отвечай. Я человек простой: раз Иоганн — значит, мой крестник. Всё честно.

Он допил пиво, поставил кружку и поднялся. Его массивная фигура затмила на мгновение свет из окна. Он подошёл к Анне, которая, уловив суть разговора, уже улыбалась.

— Можно?

— Конечно, — она протянула ему ребёнка.

Йохан взял Иоганна с той осторожностью, с какой берут фарфоровую безделушку, боясь раздавить. Его огромные, покрытые мозолями и шрамами ладони казались нелепо большими рядом с крошечным тельцем. Но держал он уверенно. Малыш, удивлённый переменой обстановки и новым лицом, сморщился, собираясь заплакать, но потом разглядел смеющиеся глазки и неожиданно заулыбался в ответ, протянув ручонку к грубой бороде.

— Вот так-то лучше, — пробурчал Йохан, и его голос стал на октаву тише, почти нежным. — Здоровый какой. Крепыш. В отца, я смотрю. — Он поднял взгляд на Николауса. — Молодец, брат. Настоящего человека вырастил. Вернее, растишь.

Он покачал ребёнка на руках, что-то неразборчиво пообещал ему на своём поморском диалекте, потом вернул Анне.

— Вот, кстати, — он полез в карман своей безрукавки и вытащил небольшой, тщательно завёрнутый в холстину свёрток. — Это ему. От крёстного.

Анна развернула. Внутри лежала маленькая, искусно вырезанная из тёмного самшита фигурка лошадки. Работа была грубоватой, но живой и выразительной — чувствовалось, что резчик знал и любил лошадей.

— Йохан, это прекрасно! — воскликнула Анна.

— Сам мастерил долгими вечерами, — смущённо признался великан. — Чтобы не бездельничать.

Они сели за стол уже втроём. Анна присоединилась, посадив Иоганна в его стульчик. Разговор потёк свободно, без напряжения. Йохан рассказывал о своей жизни в деревне, о капризном жеребце, которого едва не проиграл в кости, но потом выходил и выдрессировал. Николаус делился новостями мастерской, историей с особым заказом. Иоганн с упоением грыз свою новую деревянную лошадку.

— Значит, решено? — вдруг мягко спросила Анна, переводя взгляд с сына на Йохана. — Ты будешь его крёстным?

Великан положил ломоть хлеба и вытер руки о холщовые штаны. Его лицо стало серьёзным, даже озабоченным.

— Решено-то решено, Анна. Только я человек простой, не книжный. Заповеди помню, молитву «Отче наш» знаю, а насчёт обрядов… В нашей деревне пастор раз в полгода бывает, всё мимо меня как-то.

— Обряд — дело наживное, — спокойно сказал Николаус. Он встал, подошёл к полке и взял оттуда толстую, потрёпанную книгу в кожаном переплёте. — Главное — не церемония, а обещание. Обещание перед Богом и перед нами наставлять его в вере и быть ему опорой. Вот что такое быть крёстным.

Он положил книгу на стол. Это была Лютерова Библия в немецком переводе, самый распространённый и важный предмет в любом протестантском доме.

— Давай сделаем сейчас, как можем, по-семейному, — предложила Анна. Она налила в чистую глиняную чашу воды из кувшина. — А уж мы потом, когда будет возможность, сходим в кирху к пастору, чтобы имя в церковную книгу вписать. Главное — твоё обещание здесь и сейчас. Оно-то и есть основа всего.

Йохан облегчённо выдохнул. Такой порядок — от простого к сложному, от сердца к церкви — был ему понятен.

— Ладно. Говори, что делать.

— Для начала — ответь, — сказал Николаус, раскрывая Библию на заданной закладкой странице. — Веришь ли ты в Господа нашего Иисуса Христа и обещаешь ли, по мере сил своих, помочь нам, родителям, воспитать Иоганна в христианской вере, по Слову Божьему?

Йохан выпрямился на стуле. В его голосе не было и тени прежней шутливости, только твёрдая, как гранит, убеждённость.

— Верую. И обещаю. Как перед Богом.

— Тогда давай вместе, — кивнул Николаус.

Анна взяла сына на руки и поднесла к чаше. Николаус зачерпнул пальцами немного воды. Йохан, после секундной растерянности, решительно последовал его примеру.

— Иоганн, — начал Николаус, и его голос приобрёл непривычно торжественное звучание. Он трижды, лёгким движением, коснулся влажными пальцами лба младенца. — Я крещаю тебя во имя Отца…

— …и Сына, — подхватил Йохан, делая то же самое своим грубым, осторожным пальцем.

— …и Святого Духа, — закончили они хором, завершая троекратное окропление.

— Аминь, — тихо, но чётко сказала Анна.

На мгновение в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечи. Потом Иоганн фыркнул, почувствовав прохладу воды, и все трое невольно улыбнулись.

— Вот теперь ты официально мой крестник, — пробурчал Йохан, и его ладонь, тяжелая и тёплая, легла на голову ребёнка уже не как рука гостя, а как рука крёстного отца. — Будешь шалить — отвечать передо мной будешь. Понял?

Малыш, конечно, ничего не понял, но ухватился за его палец, и это было принято как знак согласия.

— Теперь прочтём, — сказал Николаус, проводя рукой по страницам Библии. Он нашёл нужное место — строки из Евангелия от Марка, где Христос говорит о детях. Его голос, читающий знакомые с детства (и с прошлой жизни) слова, звучал ровно и ясно, наполняя комнату тем особым миром, который рождается только от древних, неспешных текстов.

Йохан слушал, склонив голову. Анна, прижав к себе сына, смотрела на мужа с безмолвной благодарностью. В этот момент не было ни войн, ни страхов, ни тоски. Была только эта комната, эта семья и это простое, прочное обещание, данное перед лицом вечности.

Когда чтение закончилось, Йохан первым нарушил тишину.

— Ну, а теперь, — сказал он, и в его голосе снова появились привычные нотки, — за такое дело полагается кружку пива осушить. Или даже две. Чтобы крестник знал — у него крёстный не сухарь, а человек с правильными обычаями.

Все засмеялись. Напряжение ритуала сменилось лёгкостью и теплом.