— По орудиям! К окончательной готовности! — Его голос, хриплый от утреннего сна, прозвучал на удивление чётко, разрезая сырой, тяжёлый воздух.

На их штурмовой позиции началась лихорадочная, отлаженная суета последних приготовлений. Поднесли последние ящики с картечью. Расчёт работал молча, сосредоточенно. Лица у всех были напряжённые, каменные. Они знали, что сейчас начнётся. Не методичная стрельба, а работа в упор, под ответным огнём, на расстоянии пистолетного выстрела.

Николаус проверял всё сам последний раз: чистоту запального отверстия и готовность фитиля, раскладку картузов, положение инструмента. Его пальцы, онемевшие от сырости, механически выполняли привычные действия. Внутри же была странная, ледяная пустота. Не страх. Скорее — абсолютная ясность, предчувствие развязки.

— Готово, фейерверкер, — доложил Йохан, его широкое лицо было бледным в утреннем свете, но глаза спокойны. — Заряды поданы, фитиль тлеет, расчёт на местах.

Николаус кивнул. Окинул взглядом свою позицию. Отсюда открывался тот самый жутковатый вид, который он изучил за последние дни: чёрная пасть пролома, заваленная обломками и потемневшими от дождей трупами; смутные очертания внутренних укреплений, тонущие в утреннем мареве; молчаливые, израненные башни крепости, на которых кое-где угадывались тёмные точки неприятельских орудий. Его цель — основание одной из зубчатых стен, нависавших над проломом. Оттуда австрийцы поливали атакующих убийственным продольным огнём. Задача была ясна: смести эту точку.

Он окинул взглядом своих людей. Йохан у дула, огромный и незыблемый, как скала. Фриц у запала, нервно переминаясь с ноги на ногу, но глаза горят азартом. Остальные — Курт, Ганс, Петер, Лейтнер, Шмидт — на своих местах, лица сосредоточены. Они были его семьёй в этом аду. Его ответственностью.

— Картечь поверх ядер! — скомандовал он тихо, но так, чтобы все услышали. — Первый залп — на разрушение. Второй — на уничтожение живой силы. Темп — максимальный. Ждать моего слова.

Тишина длилась ещё несколько томительных минут. Казалось, весь мир замер, прислушиваясь. Даже ветер стих, и только тяжёлые капли с веток деревьев падали в грязь с глухими шлепками. Воздух насыщен тысячью затаённых дыханий, скрипом ремней, приглушённым лязгом металла по всей линии. Звук армии, замершей в последнем напряжении перед прыжком. Это зрелище было страшнее любой атаки — эта тишина перед бурей, мёртвый штиль перед ураганом.

И в этой гнетущей, влажной тишине с противоположного конца позиции донёсся тонкий, пронзительный звук офицерской дудки. Потом — другая, третья. Сигнал.

И мир взорвался.

Не с одного конца, а со всех сразу. Сначала грохнули их собственные орудия. «Валькирия» дёрнулась назад, из её жерла вырвалось ослепительное пламя и клубящийся белый дым, который медленно начал рассеиваться. Грохот был оглушительным, физически ощутимым — он ударил в грудь, в уши, в зубы. Почти одновременно грянула вся прусская артиллерия. Канонада слилась в один непрерывный, рокочущий рёв, похожий на яростное биение гигантского стального сердца. Земля задрожала.

Николаус, отскочив от отката, уже не смотрел на цель. Взгляд был направлен на пролом. Их ядро ударило чуть ниже намеченной точки, вырвав из древней кладки фонтан камней и пыли. Хорошо.

— Заряжай! Картечь! На два градуса ниже!

Расчёт работал, как части одного механизма. Фриц прочищал ствол банником, Йохан вкладывал картуз, Курт досылал его шомполом с глухим, решительным ударом. Ганс и Петер катили к дулу ящик с картечью — жестяную банку, набитую свинцовыми шариками.

— Огонь!

Второй залп. Грохот. Дым. Резкий, кислый запах сгоревшего пороха, врезающийся в ноздри.

И тут ответила крепость. Не методичный гром, а яростный, хлёсткий вопль. Со стен, с башен, из самого пролома брызнули огненные языки выстрелов. Австрийцы били не по пехоте, ещё не тронувшейся с места. Они били по артиллерии. По ним.

Первое ядро просвистело где-то справа, зарывшись в землю за спиной, осыпав комьями земли. Второе — ближе, с воем врезалось в склон холма перед самой позицией, подняв столб грязи.

— Не отвлекаться! — закричал Николаус, заглушая грохот. — Поворачиваем к той башне, видишь, где блестит? Огонь!

Они продолжили. Мир сузился до цикла: команда, выстрел, откат, перезарядка, снова команда. Дым застилал глаза, гарь щипала горло. Уши заложило, звуки доносились приглушённо, будто сквозь вату. Николаус перешёл на крик, но и сам себя слышал плохо. Он видел только лица своих людей, искажённые напряжением, губы, шевелящиеся в крике, который тонул в общем рёве.

Атака пехоты началась где-то сбоку, но он не видел её. Впереди была только цель — башня, которая уже осыпалась в нескольких местах. Очередное ядро угодило прямо в её основание. Каменная громада дрогнула, с неё посыпались обломки. Раздался слабый, ликующий крик — Фриц, наверное.

И в этот момент мир для Николауса раздвоился.

Одной частью сознания он продолжал командовать. Видел, как Йохан, проявив недюжинную силу, в одиночку вталкивает откатившуюся «Валькирию» на позицию. Видел, как бледный Лейтнер, преодолевая страх, подносит новый картуз. Слышал собственный голос, отдающий приказ: «Ядро! На разрушение!»

Другой же частью, отстранённой и невероятно острой, он наблюдал за полётом того самого ядра. Оно пришло с самой верхней платформы крепости, откуда ещё не стреляли. Не ядро — бомба. Чёрная, неуклюжая, дымящаяся точка, описавшая в ясном, холодном небе медленную, почти томную параболу. Он, артиллерист, мгновенно вычислил траекторию. Мысленно провёл линию. Точка падения… Точка падения была их позиция. Нет, даже не вся. Их орудие.

Время не замедлилось. Оно остановилось. В этой кристальной, внезапной тишине сознания он увидел всё с идеальной чёткостью: вращающуюся в полёте бомбу, искры фитиля, бледные лица своих людей, повёрнутые к небу, открытые в беззвучном крике рты, медный ствол «Валькирии», отражающий голубое небо.

И он понял, что сделать ничего нельзя. Нельзя скомандовать «В укрытие!» — не хватит долей секунды. Нельзя оттащить орудие. Можно только принять. Принять этот нелепый, бессмысленный удар судьбы, прилетающий с неба в виде чёрного, дымящегося яйца.

Мысль промелькнула холодная и простая: «Вот и всё».

Потом время рвануло вперёд с утроенной скоростью. Бомба ударила.

Она не разорвалась в воздухе. Угодив в самый край земляного бруствера, в метре справа от колеса «Валькирии». Удар был страшным, не звуком, а всесокрушающим давлением. Земля вздыбилась тёмным, чудовищным бугром. Николауса отбросило, как щепку. Он ударился спиной о что-то твёрдое — то ли о ящик с ядрами, то ли о лафет другого орудия — и мир погрузился в немое кино.

Он не потерял сознание. Просто выпал из реальности в странное, сенсорное чистилище. Видел, но картинка была беззвучной и замедленной. Наблюдал, как массивное колесо «Валькирии», сорванное с оси, медленно, величаво переворачивается в воздухе и падает в грязь. Как Фриц, сражённый невидимым ударом, складывается пополам и оседает на землю. Лицо Йохана, искажённое не криком, а каким-то немым, животным ошеломлением.

А потом пришла боль. Не сразу. Сначала пришло осознание — осознание того, что с его телом что-то фундаментально не так. Ощущение было странным, отстранённым, как будто Николаус смотрел на сломанную механическую куклу со стороны. Он попытался встать и понял, что левая половина туловища не слушается. Не больно. Просто… как будто не существует.

Он опустил взгляд. Левое плечо и часть груди были залиты чем-то тёмным и липким. Мундир из синего превратился в чёрный, тяжело обвис, пропитанный влагой. На рукаве зияла рваная дыра, из которой торчало что-то белое, остроконечное, неестественное. Осколок? Кость? Мысль отказывалась принимать эту информацию. Это выглядело как спецэффект, как грубая театральная постановка.

И только потом, когда он попытался сделать вдох и почувствовал во рту вкус меди и соли, а в груди — острый, раздирающий нож, боль накрыла его с головой. Она была не локализованной. Боль была тотальной. Заполнив всё: сознание, слух, зрение. Это был белый, ревущий шум агонии, превративший мир в сплошное, пульсирующее пятно страдания. Он не закричал. У него не хватило на это воздуха. Лишь беззвучно открыл рот, и из горла вырвался хриплый, пузырящийся звук.