Петер, машинально, сунул влажный банник в дуло. Шипение.

— Заряжай!

Йохан вложил картуз. Фриц закатил ядро. Затвор щёлкнул.

Николаус, протёр глаза рукавом, наклонился к прицелу. Дым чуть рассеялся. Взгляд искал цель. Ту самую белую линию. Она уже не была ровной. В ней зияли провалы, будто гигантские зубы вырвали куски. От их залпа? От чужого? Неважно. Он поймал в прорезь плотный участок, покрутил винты, компенсируя откат.

— Пушка!

— Огонь!

Снова грохот. Снова дым. Снова откат. И так снова и снова. Время перестало существовать. Оно измерялось циклами: выстрел-откат-заряжание. Мир сузился до размеров их позиции: до бронзового ствола, до лиц товарищей, искажённых напряжением, до ящиков со снарядами, которые таяли на глазах. Звуки слились в один непрерывный, оглушающий рёв: собственные выстрелы, выстрелы соседних орудий, далёкие залпы пехоты, пронзительный, нарастающий гул тысяч голосов — крики, команды, стоны.

Николаус не видел врага. Не видел людей. Он видел только цели. Плотное скопление белых мундиров там. Движущуюся массу кавалерии сюда. Его сознание работало с холодной, безжалостной эффективностью. Ветер слабый, справа. Поправка минимальная. Дистанция — четыреста шагов. Угол такой-то. Он был хирургом, а поле боя — операционным столом. Он был учёным, а ядра — формулами. Не было страха. Не было ненависти. Была только задача. И её решение.

Но ад, помимо своей воли, прорывался сквозь этот профессиональный транс. Рядом, в двадцати шагах справа, у соседней пушки, внезапно раздался не выстрел, а короткий, страшный хлопок с металлическим дребезжанием, и сразу за ним — пронзительный, нечеловеческий визг. Николаус инстинктивно повернул голову.

Орудие соседнего расчёта стояло криво. Одно его колесо было разворочено в щепки. Вокруг валялись тела. Одно, ближайшее, ещё дёргалось, хватаясь за окровавленный живот. Двое других лежали неподвижно. И прямо на лафете, там, где должна быть казённая часть, зияла чёрная, дымящаяся дыра. Осечка? Перезаряд? Слишком большой пороховой заряд? Ствол не выдержал и разорвало.

Кто-то из выживших, с лицом, залитым кровью и сажей, пытался помочь товарищу. Но тут, словно сама смерть заметила эту вспышку уязвимости, с неба пришёл ответ.

Свист. Высокий, тонкий, пронзающий даже общий грохот. Молодой человек никогда не слышал такого звука. Он инстинктивно втянул голову в плечи.

Австрийское ядро.

Оно пришло не в их позицию. Оно пришло туда, где уже была катастрофа.

Удар был страшным. Короткий, сухой треск ломающегося дерева, мгновенно перекрытый оглушительным, утробным взрывом. Австрийское ядро попало прямо в казённую часть соседнего орудия. Землю вздыбило от детонации их собственного порохового заряда.

Когда клубы едкого дыма и пыли немного рассеялись, открылась картина, от которой свело желудок. От орудия не осталось ничего целого — его разорвало изнутри. Искорёженный ствол лежал в стороне, похожий на скрученную свечу. Лафет был разворочен на огромные, острые щепы. Колесо, описав дугу, улетело на два десятка шагов. А вокруг… Вокруг было то, от чего мозг Николауса отказался строить связные мысли. Не бесформенные пятна, а обрывки синего сукна, клочья чего-то алого и мокрого, разбросанные меж обломков. Один из артиллеристов, точнее, то, что от него осталось, был намертво прижат к разбитому лафету окровавленной, неестественно вывернутой рукой. Запах ударил в нос — уже знакомый пороховой гарью, но теперь с чудовищной, удушающей примесью горелого мяса и крови.

Николаус замер. Его взгляд, остекленевший от концентрации, уставился на это место. Мозг отказывался понимать. Только что там были люди. Шесть человек. Они так же, как и он, чистили своё орудие утром. Один из них, рыжий парень, вчера смеялся, рассказывая анекдот. Теперь от него и от орудия осталась лишь воронка

— НИКОЛАУС!

Крик Фрица, полный животного ужаса, врезался в сознание командира орудия как нож. Он обернулся. Фриц, бледный, с безумными глазами, указывал на прицел. Австрийская пехота, воспользовавшись замешательством, сделала рывок вперёд. Белая стена приблизилась. Уже можно было разглядеть отдельные лица.

И в этот момент что-то внутри Гептинга щёлкнуло. Страх, отчаяние, ужас — всё это было сметено новой, ледяной волной. Не ярости. Ответственности. Там, в этой воронке, лежали те, кто не досмотрел, недочистил, недопонял. Его расчёт смотрел на него. В глазах Йохана читался немой вопрос: «Мы следующие?»

Нет. Они не будут следующими.

Старший по орудию резко, почти грубо, оттолкнул Фрица от пушки и сам прильнул к прицелу. Его руки не дрожали. Они стали твёрдыми, как сталь. Глаза сузились, выцеливая уже не «плотный участок», а знамя. Жёлтое знамя с чёрным орлом, которое несла группа офицеров в центре наступающей линии.

— Картечь! — голос прозвучал металлически, не терпящим возражений.

Йохан, не задавая вопросов, выхватил из ящика жестяной картуз, набитый свинцовыми шариками.

— Заряжай!

Процесс пошёл быстрее. Картечь требовала почти прямой наводки.

Николаус поймал знамя в прорезь. Расстояние — меньше двухсот шагов. Идеально для картечи.

— Пушка!

— Огонь!

«Валькирия» выплюнула заряд смертоносной дроби не грохотом, а каким-то хлёстким, яростным ударом. Эффект был мгновенным и ужасающим. В центре белой линии, прямо вокруг знамени, будто невидимая коса прошлась, образовалась брешь. Знамя наклонилось, упало, скрылось в давке. Наступление захлебнулось, смешалось.

— Молодцы! Так их! — донёсся хриплый крик их лейтенанта, который, оказывается, всё это время был рядом, пригнувшись за лафетом.

Но Николаус уже не слышал похвалы. Он снова заряжал. Ядро. Следующая цель — австрийская группа орудий, только что разворотившая их соседей. Его сознание, холодное и ясное, работало на пределе. Он рассчитывал поправку на ветер, на дистанцию, на разницу высот. Канонир был уже не человеком. Он был продолжением орудия. Его разум — прицелом. Воля — ударом.

Бой продолжался. Часы слились в один кровавый, гремящий кошмар. Но в эпицентре этого кошмара, у орудия номер три, царил свой, чудовищный порядок. Они стреляли. Их ствол накалился так, что от него шёл волнами жар, искажая воздух. Пороховая гарь въелась в кожу, в лёгкие, в самую душу. Но они работали. Без сбоев. Без паники. Потому что за них думал Николаус. Потому что его ледяное спокойствие было их броней. Его точные команды — их единственной реальностью в этом хаосе.

Когда наконец, уже во второй половине дня, послышались отдалённые звуки горнов, означавшие отход австрийцев, и их орудия получили приказ прекратить огонь, они просто замерли. Не было облегчения. Не было радости. Была лишь пустота. Оглушительная, звенящая тишина, наступившая после непрерывного грома.

Николаус медленно оторвался от прицела. Спина болела, руки тряслись от перенапряжения, в ушах стоял пронзительный звон. Он обернулся, окидывая взглядом свой расчёт. Все были целы. Закопчённые, с выжженными, пустыми глазами, но целы. Йохан сидел на земле, прислонившись к колесу, и просто дышал, широко раскрыв рот. Фриц дрожал мелкой дрожью, как в лихорадке. Курт, Петер, Ганс стояли, тупо уставившись в пространство.

Николаус посмотрел на свою «Валькирию». Бронза была покрыта слоем сажи, запальное отверстие обуглено. Но ствол был цел. Лафет — цел. Она не подвела.

Он опустился на корточки, упёршись локтями в колени, и закрыл лицо руками. И только теперь, когда действие кончилось, до него стало доходить. Он убивал. Не абстрактно. Не на учениях. Он направлял ядра и картечь в живых людей. И он видел результат. Ту брешь в строю. Упавшее знамя. Он был профессионалом. И в этом профессионализме заключалась самая чудовищная правда этого дня.

С поля боя потянуло новым запахом. Не пороха. Не гари. Сладковатым, тяжёлым, тошнотворным. Запахом смерти. Настоящей, человеческой смерти. Она витала в воздухе, пропитала землю, впитывалась в кожу.

Молодой солдат поднял голову и посмотрел в сторону той воронки, где ещё недавно было соседнее орудие. Теперь туда уже сновали санитары с носилками. Они что-то подбирали с земли. Что-то тёмное, бесформенное.